Недавно в Гоголь-центре прошла очередная сессия «Словаря войны» — международного проекта-акции, состоящего из высказываний о разных опытах войны: от частной до Великой, от финансовой до войны образов. T&P спросили у координаторов проекта Олега Никифорова и Алены Громовой, почему российское общество так и не вышло из состояния войны, актуально ли понятие подвига и зачем им самим нужен этот проект.

Олег Никифоров

философ, издатель, переводчик

Алена Громова

специалист по визуальным коммуникациям

Героем «Словаря войны» может стать почти кто угодно: журналист, фотограф, переговорщик, клоун, историк, человек любой другой профессии. В течение двухдневного марафона выступлений у каждого участника есть только 20 минут для того, чтобы сформулировать в одном слове-концепте самую суть своего знания о войне.

— Расскажите, как появилась идея проекта?

Олег Никифоров: Наш проект «Словаря войны» — это оригинальная, русская реплика, которой предшествовал немецкий «Словарь войны», проведенный четыре раза в разных городах Германиии и Австрии в 2006 — 2007 годах. Его делали две группы активистов «Unfriendly Take Over» и «Multitudes» и наши коллеги из берлинского издательства «Merve». Симптоматично, что это Германия и Россия — здесь тема войны гораздо ближе к коже. Формат и у нас, и у них один и тот же: 20 минут, разовое выступление, предъявление концепта войны. Но есть принципиальный момент — наши коллеги не проводили столь плотной предварительной работы с участниками. Все-таки там существует система институтов наук и искусств, где диспут постоянно воспроизводится и машинизируется — постоянно делаются высказывания. Там преподаватели и ученые живут от доклада к докладу, имеют какую-то ставку и на вопрос участия в «Словаре войны», как правило, не задумываясь отвечают: «Да, конечно». Здесь мы создавали сцену с нуля. Кого приглашать?

Алена Громова: Если европейский проект по форме более артовый, то нами тема войны воспринимается по-другому. У каждой российской семьи есть кто-то, кто не вернулся с войны, или покалечен, или ранен опытом родителей, бабушек, дедушек. Наши одноклассники еще воевали в Афганистане, дети одноклассников — в Чечне. У каждого есть своя точка боли — она очень близко и не проходит. Таким веселым и провокативным, как на Западе, наш «Словарь войны» быть не мог.

— Как обычно проходят выступления?

Олег Никифоров:В первом «Словаре войны», который прошел в 2009 году в ГЦСИ, в первый и второй день было предъявлено по 16 концептов. Высказывания шли одно за другим, без перерыва. В 2010 году мы делали нашу «конференцию» в Школе драматического искусства, в зале «Глобус». Там мы разбивали все презентации на четверки. Тогда у нас лучше получилось проявить специфику нашего проекта. Во-первых, была некоторая театрализация…

Алена Громова:В том смысле, что мы использовали театральные средства: звук, затемнение, кулисное раскрытие глубины сцены, чтобы максимально сделать зрителя со-участником происходящего здесь и сейчас.

*Олег Никифоров:…Одновременно шла трансляция в фойе, где проходила выставка комикса «Эпизоды из Аушвица» и была зона чиллаута — можно было сохранять контакт и в то же время ослаблять интенсивность соприсутствия марафону выступлений. Ведь сидеть восемь часов — это реальный вызов, это чрезвычайно трудно, учитывая, что даже одно высказывание может выбить человека из равновесия.

— Почему вас привлекла форма публичного высказывания?

Олег Никифоров:К концу нулевых стало понятно, что книги сами по себе не работают — нужно предъявлять зафиксированный в книгах опыт в оффлайне. В произнесенном тексте присутствует человек. А присутствие — это ответственность. Какой материал прежде всего предполагает режим Live? Экзистенциально значимый. Мы сами определили жанр «Словаря войны» как «дискурсивный перформанс», где идеальное выступление — это проход сталкера. Ты ничего не понимаешь, но у тебя есть проводник, который тебя приведет и выведет.

— Какими бывают высказывания?

Олег Никифоров:Презентации концептов разные: все зависит от субъективного опыта и ангажированности. Если человек — солдат, то говорит одно, если переговорщик — другое, если военный корреспондент — третье и так далее.

— Что, по-вашему, в этот момент должно происходить со зрителем?

Олег Никифоров: Как правило, зрители формируются из круга друзей, наших или участников, иногда это случайно зашедшие люди. Они объединяются событием — предъявлением множественных опытов истории, реальности, травм. Идеально, когда происходит встреча между разными людьми, когда представленный концепт одного участника перекликается с концептом другого или с опытом человека из зала. У нас были такие случаи… Наталья Нестеренко говорила об опыте изгнанничества. Она родом из семьи терских казаков, коренных жителей Грозного. Во время Первой чеченской войны это была наиболее уязвимая группа населения. Получалось, что они, русские из Грозного, — враги для тех и для других. В ответ на ее выступление у женщины из зала родилась своя пятиминутная реплика. Она сорвалась с места, горячо говорила и лишь в конце, как бы вспомнив о формате, предъявила свое слово — «холод». Война — это холод.

В принципе, каждому человеку из публики, которого, возможно, касается месседж высказывания, нужен отдельный ассистент, чтобы помочь зафиксировать новый опыт. Но у нас не было на это ресурсов. С другой стороны, аудитория не выходит из «Словаря войны», покидая зал. Они оказываются в свободной зоне, где могут друг с другом пить чай или беседовать. Или придумывать какой-то план, не имеющий прямого отношения к происходившему. «Словарь войны» оказывает энергетическое влияние, вызывающее нарушение равновесия. Два человека могут быть затронуты разными концептами, но в ситуации нарушенного равновесия возникают новые связки. Например, наряду с прочим, из второго «Словаря войны» в результате возникшего контакта между двумя нашими коллегами вышел фестиваль активистского искусства «Медиаудар».

— Почему вам было важно сделать этот проект?

Олег Никифоров: «Словарь войны», издательство «Логос», которым я занимаюсь с 97-го года, другие подобные проекты я воспринимаю как практику философии. Я преподавал с 1995 по 1998 год в РГГУ и потом делал какие-то курсы. Но тогда возникал вопрос: «Что ты преподаешь? Каким практикам ты учишь людей? К какой встрече с миром ты их готовишь?» Этот момент встречи с миром в университете, как в некой резервации, остается на потом: «Ну, а потом все как-то уладится». Ты заканчиваешь университет — упс… Возможно, тебе как-то удается остаться в вузе: поступаешь в аспирантуру, докторантуру или занимаешься преподаванием, но чего-то главного не происходит. Для меня же «Словарь войны», презентации, речи, книги — и есть отработка моментов встречи с миром, человека с человеком и человека с идеалами. Почему война? Потому что это точка максимальной интенсивности, предельного опыта. Война вплетена в мир — это просто форма жизни.

— Но что лично вас так интересует в войне и заставляет о ней думать?

Олег Никифоров: Здесь может быть с десяток разных ответов. На личном уровне понятно: все пребывают в борьбе. Насколько это декодируется тем или другим участником — отдельный вопрос. Но что меня волновало больше всего — это загадка начала войны и проблемность ее завершения. Эти два вопроса, воспринятые лично мной, являются достаточным обоснованием для моего участия в проекте. Мои деды, оба из крестьян, оба солдаты, воевали во Второй мировой войне и оба погибли, пропали без вести… И это странная жертва — каким «богам» она была принесена? В каком контексте сейчас она находится?

Притом сама война непонятна. Первое сентября 1939 года — почему? Девятое мая 45 года — это конец или не конец? Не конец, потому что было 2 сентября — капитуляция Япониии. Эпизод атомных бомбардировок, который с течением времени расцветает отдельным сюжетом. Не конец, потому что потом была Холодная война, в том числе содействовавшая крушению Советского Союза. Это конец? Нет, после этого ничего не прекращается — региональные войны вспыхивают с новой силой. Происходит изменение баланса на мировой арене — и потом мы странным, непонятным образом оказываемся в месте сегодняшнего странного «мира». Где ты? Кто ты? Если задавать эти вопросы, то именно война всплывает как сила, меняющая культурный и цивилизационный ландшафт.

Алена Громова: Ваш вопрос еще глубоко связан с семейными историями. Мы ребята, которые не вышли из войны, потому что наши семьи не вышли из войны. Революция, гражданская, Первая, Вторая война — мы мобилизационное общество, ни о каких гражданских свободах мы не можем говорить. Почему так? Что должно произойти?

Для нас война — это предельный опыт нашего сопротивления, нашего поражения, нашего восприятия, наших надежд. А «Словарь войны» — это попытка понять Другого, понять, из-за чего случается война и какой она бывает. Это область неповиновения мейнстриму, который создает одномерный образ стиля жизни и выхолащивает само понимание личности. Мы не занимаемся массовым и отказались от того способа зарабатывания денег, который осуществим лишь при условии соглашательства. Наш проект — это та площадка, где мы отстаиваем себя, свои приоритеты и мировоззрение.

— Вы считаете, что можете что-то изменить?

Алена Громова: Мыслить так, конечно, утопично. Но если не пробовать, ничего никогда не изменится. Я это знаю по своему ближнему кругу. Если у человека есть личная воля (а воля всегда может быть только личной), упертость, неверие в невозможность, то что-то происходит, нужное притягивается и ситуация меняется. Хотя бы как часть звена в цепочке. И потом мы абсолютно не знаем и не понимаем территорию следов, которые мы отрабатываем. Может быть, результат будет через сто лет. Но в отсутствие среды, где ставятся вопросы и происходит поиск ответов, это возможное будущее закрывается.

Наш второй «Словарь войны» был в 2010 году, еще до Болотной. Возможно, если бы у нас было большее информационное подкрепление, если бы аудитория «Словаря» была большей, то те митинги прошли бы по-другому, интенсивнее — в плане формирования сообщества понимающих, что такое гражданские свободы.

Ведь что тяжко: мобилизационное общество очень легко поддерживает идею войны и начинает голосовать «за» — что сейчас и происходит. Может быть, нам надо было бегать и орать о этом проекте «выхода из войны» как о важнейшем из того, что было на тот момент. Потому что именно общество, которое не вышло из войны дает не прирост на Болотной, а 87% поддержки Путина. Оно готово к битве. Оно на низком старте. Это общество реванша, и на этом играют. Но мы не пользовались инструментами пиара. Мы люди, которые завязаны на интеллектуальное поле, из XIX века, по большому счету, не из XXI-го.

Олег Никифоров:Мы задались целью создавать «Словарь войны», понимая, что это будет бесконечный труд и бесконечный процесс, который можно фиксировать в той или иной монтажной группировке, но она никогда не будет финальной. Это своеобразный номинализм против реализма: нет общих понятий, есть конкретные понятия, которые обладают силой типического примера. Меня не было на войне, вас не было на войне. Я подхожу к человеку, который был на войне и говорю: «Можешь предъявить свой опыт в 20-минутной презентации?» Он, наверное, спросит: «Зачем тебе это нужно? Тебя там не было». Но это слово — способ хотя бы приблизительно понять его опыт и процитировать его смысл. Например, «Уровень рассеивания. Пепел» — выступление Ильи Плеханова, участника сербо-хорватского конфликта. Его высказывание — это скорбное памятование. Что остается от войны? Пепел, чувство того, как все рассыпается. И если человек воспринял такое высказывание, он будет с большей осторожностью оценивать большие высказывания типа «сербо-хорватский конфликт ставил целью модернизацию государств, стабилизацию делением и принятие нового курса и т.д. и т.п.». Такие события легко закатать в общие формулировки, они выдаются «экспертами» на-гора, сотнями и тысячами, но, к сожалению, в большинстве случаев оказываются мимо кассы — помогают закрыть тему, но не почувствовать главного.

— При работе с героями вы используете идеи французских философов Делеза и Гваттари о концептуальных персонажах. В чем суть этих идей?

Олег Никифоров: «Концептуальный персонаж» — это удачное название подхода к выступлению, при котором спикеру предлагается сыграть роль самого себя. Это не значит, что нужно что-то придумывать. Наоборот: нужно выдать интенсивность, которую по жизни с собой нести сложно, сконцентрироваться в некоторого «героя». Такой герой может нечто большее, чем «ты», «я». Он может нести ответственность на протяжении продолжительного периода времени. Тут вспоминаются слова майора Вячеслава Измайлова, который участвовал в «Словаре войны» в 2009 году и с которым потом мы делали книгу «Путеводитель переговорщика. Вербатим»: «Когда я еду в Чечню освобождать пленных, то я знаю, что могу продержаться день-полтора, максимум два. Дальше они увидят, что я обычный человек, что меня можно взять». Нужно предъявить своего героя.

В нашем проекте нет повторов, есть только «здесь и сейчас». Академические заслуги в этот момент ничего не значат: нельзя ничего дописать или дообъяснить, как в курсе лекций, регалии тоже не помогут. Здесь Родос, здесь и прыгай. Необязательно, что человек выскажется в полной мере. Предположим, он что-то чувствовал, был готов, но вышел на сцену, и настроение ушло. Или у него открылся сюжет, который рушит мысли и строй его речи. Тогда не получается блестящего высказывания, но это и не обязательно.

— При этом вы говорите, что «Словарь войны» это перформанс. В нем присутствует элемент игры?

Олег Никифоров:С той точки зрения, что говорящий все равно разыгрывает себя. Сейчас мы довольно свободно общаемся. Но если человек выходит на сцену, предполагается, что он будет предъявлять некий акт. Не фрагмент истечения своей жизни, а акт. Я подхожу к потенциальному участнику и говорю: «Сделайте акт на 20 минут, который будет соседствовать ряду других актов». Он будет собираться, он будет разыгрывать себя, в лучшем смысле слова: у него есть короткий отрезок времени, а дальше — конец. Ему нужно максимально эффективно использовать эти 20 минут и выбрать нечто в своей жизни, что может отвечать за все.

— Любой ли человек способен на это?

Олег Никифоров: В принципе, да. Просто кто-то может собраться сам, а кому-то нужно ассистировать в поисках. И иногда — или всегда — времени на это недостаточно. Огромная работа — подготовить «героев» к высказыванию, которое будет обращено к истории, к Богу, но и, конечно, к живым людям напротив. И потом — у человека могут быть наносные идеи о своем концепте, о своем «герое». В процессе это становится ясно: человек говорит не о том, его проблема другая. Ведь вы знаете: придуманный сон неубедителен. Также и придуманный концепт или героическая позиция неубедительна — это знак того, что надо добираться до настоящей сути.

— Что нужно сделать, чтобы открыть в человеке его настоящего героя?

Алена Громова: Это всегда происходит на уровне чуда. «Стихи растут, как дети и как розы,
 как красота — ненужная в семье»(цитата из стихотворения Марины Цветаевой — прим.ред.). Никакой техники здесь нет. Есть совпадения: мы с этим человеком совпали, и он нам доверился и открылся, или не совпали. Были люди, которые изначально не раскрывались, но мы чувствовали, что там что-то есть. И после многих бесед, когда вдруг нащупываешь важное, ставишь правильный вопрос, с человеком начинает что-то происходить.

Например, Олег несколько раз общался с писателем и журналистом «Новой газеты» Аркадием Бабченко несколько раз. Аркадий назначал встречи, говорил не о том, переключался на свои истории. Олег слушал, а потом в какой-то момент решил позвать нас с Ксенией (Ксения Голубович — филолог, переводчик, третий координатор российского «Словаря войны» — T&P). Мы приехали в редакцию, как ни грустно, в день смерти Натальи Эстемировой. Там был дикий траур. Мы вышли из газеты в кафе, стали разговаривать — и как-то Аркадий поверил нам.

Я думаю, можно пытаться найти некий универсальный инструмент или начитаться разных книг, но это не работает. Работает любовь. Мы всегда на стороне героя. Если с ним уже что-то происходит, он готов взрываться и освобождаться — значит, мы пришли вовремя. Бывали случаи, когда люди не приходили на первый «Словарь войны», но потом участвовали во втором.

— Где и как вы ищете спикеров?

Алена Громова:По-разному. Иногда через знакомых, иногда через тексты. Бывает, мы понимаем, что человек нам очень нравится и интересен, а иногда мы находим само понятие, о котором бы хотелось поговорить. Например, «подвиг» — странное уже для современного мира слово. Насколько существование подвига реально? Насколько это миф? Это адекватное поведение человека? Сегодняшняя жизнь не то что не воспевает подвиг, она его отрицает. Мы подготовили высказывание об этом с педагогом и доктором филологических наук Борисом Леоновым, который еще в 1985-м защитил диссертацию по близкой теме — «Героизм, патриотизм, народность русской советской литературы».

Олег Никифоров:В 2010 году во второй и последний раз в Россию приезжал Фридрих Киттлер — замечательный человек и один из главных европейских медиатеоретиков. На «Словаре войны» он сделал высказывание «Блицкриг». Друзей из Лондона мы попросили записать видео с одним из наиболее значительных сегодня историков Энтони Бивором. Его концепт назывался «Лики ужаса».

С клоуном Лео Басси мы познакомились, когда он был в 2008 году в России на гастролях и участвовал в Конгрессе дураков Полунина. Потом мы с ним встретились в Берлине после его очередного выступления и записали монолог. Он с ходу предъявил концепт «Клоун (на войне)», вобрав в него и память о своем деде, воевавшем на Первой мировой, и свой опыт.

— Под какой темой проходила последняя сессия «Словаря»?

Олег Никифоров: Это была неординарная конференция — мини-сессия под названием «Первая мировая: Свидетельства. Выставка-Книга-Докудрама-Театр». На этот раз мы не ставили задачу дать слово «концептуальным персонажам», цель была — представить возможности того или иного медиума. Так сложилось, что к годовщине Первой мировой одновременно в Историческом музее (ГИМ) открылась выставка «Я хочу быть русский солдат», вышла — в программе «Первая публикация» Фонда Потанина — книга «Первая мировая. Война и миф» о лубках, плакатах и фотографиях того времени; Анна Булгакова вместе с Денисом Федориным сделали документальный фильм «Волшебный комсомолец» об одном из мальчиков 1907 года рождения; и, наконец, в мастерской Д. Брусникина, с очень молодым актерским составом, были поставлены пьесы «Бесы» и «Конармия». Мы хотели исследовать, как каждый из этих медиумов, каждый из которых по-своему современен, может транслировать опыт войны, следовать штампам или уходить от штампов искусства.

— О чем бы вам хотелось сделать следующую сессию и когда она будет?

Олег Никифоров:В 2014-м мы только вошли в череду столетий Первой мировой, официально — для Европы и Америки — закончившейся в июне 1919-го заключением Версальских договоренностей, этим, словами маршала Фоша, «перемирием на 20 лет»… Что вы сами помните, считаете нужным сегодня помнить из 1915-го? На мой взгляд, это газовая война, заставляющая и нас, сегодняшних, задуматься о техниках войны, которые, произведенные человеческими руками, обрушиваются на наши головы как кара небесная, абсолютный ужас, как некая демоническая сила, «измена природы». И, с другой стороны, тема «великого отступления».

Эти темы — «машины для убийства», переформатируемые в стихии уничтожения, и воронка опустошения, в которую втягивается мир-в-войне — в первую очередь обращают на себя мое внимание, когда я думаю о будущих сессиях.

Алена Громова: … или о «машинах любви», который работают без остановки, не оставляя ни времени, ни сил на всякие войны.