Профессор Нью-Йоркского университета Джесси Принц занимается междисциплинарными исследованиями на пересечении когнитивных наук, психологии и философии. Продолжая философскую традицию эмпиризма, Принц отвергает спекулятивность, присущую работам многих классических мыслителей, в пользу аналитической и экспериментальной проверки философских теорий. Почему философу важно не только думать, но и наблюдать, что такое мораль с точки зрения биологии и каковы философские основания новой политики — редактор журнала «Финиковый компот» Евгений Логинов взял интервью у американского философа специально для «Теорий и практик».

— Вы известны как пророк эмпирического поворота в философии. Какие направления им объединены?


Питтсбургская школа философии – направление в современной американской философии, представленное преподавателями Питтсбургского университета У. Селларсом, Д. МакДоуэллом и Р.Брэндомом. Эти философы пытаются совместить аналитический подход к философским проблемам с интуициями немецкой классической философии и прагматизма.

— Я предпочитаю думать, что эмпирический поворот обходится без пророков. В Питтсбургской школе, например, меня как раз настораживает наличие последователей, которые относятся к лидерам школы как к гуру. К подобному поклонению нужно относиться с осторожностью. Эмпирический поворот подразумевает не систему взглядов, а некий методологической подход, не более того. Следовать этой традиции значит использовать определенные инструменты для разработки теорий. И лучше всего использовать такой широкий спектр инструментов, какой только возможно, — прежде всего, экспериментальную философию и эмпирические подходы к изучению сознания.

Для разрешения эстетических вопросов, например, можно обратиться к антропологии, истории, социологии. Фуко можно считать участником эмпирического поворота: те уроки, которые он извлек из истории, нельзя выучить, сидя в кресле, — они требуют исследования. Эмпирическая философия отходит от навязчивого акцентирования роли языка, она требует, чтобы философы использовали любые данные, которые могли бы помочь в решении философских проблем. Она утверждает: не только размышляй, но и наблюдай.

— Как бы вы определили экспериментальную философию?

— Она основывается на экспериментальной работе, которую делают философы или психологи, которые пытаются ответить на философские вопросы. Сто лет назад философы изучали формальную логику, теперь они изучают технологию психологического эксперимента. Это естественное развитие, так как психология выросла из философии. Экспериментальная философия пытается восстановить баланс этих областей.

— Можем ли мы использовать экспериментальную философию для подтверждения результатов концептуального анализа?

Концептуальный анализ – это поиск достаточных и необходимых условий правильного использования философских понятий (например, «истина», «причина»). Дэвид Юм внес в концептуальный анализ в область феноменологии. В начале ХХ века лингвистический поворот сделал популярными этимологические и лексические методы.

— Некоторые философы пытаются установить концептуальные истины, размышляя, что из чего следует. Например, я спрашиваю: совместима ли свободная воля с детерминизмом? И пытаюсь ответить на этот вопрос, анализируя понятие «свобода» или определяя, совместимо ли оно логически с представлением о том, что все человеческие действия детерминированы. Но как мы можем установить существование каких-то истин? Аналитические философы в таких случаях разрабатывают гипотетические ситуации, проверяя собственную интуицию. Но как они могут быть уверены, что их интуиция присуща другими людьми?

Экспериментальный методы позволяют провести систематическое исследование того, как появилась та или иная интуитивная догадка и в какой степени она соответствует концептуальному знанию, а в какой отражает произвольные предпочтения. Понятия являются не фиксированными сущностями, но теориями, проистекающими из наблюдений, культурных верований и других источников. Экспериментальная работа ставит под сомнение идею, что мы можем найти устойчивые и окончательные, или аналитические, истины, не зависимые от опыта.

— Значит ли это, что вы отвергаете концептуальный анализ?


— Понятия являются совершенно реальными психологическими инструментами, созданными для упорядочивания реальности. Я не считаю, что мы можем полностью исследовать наши понятия, сидя в кресле и размышляя. Множество идей бессознательны. Кроме того, понятия у разных людей разные, они формируются в разных контекстах, в разных культурах. Мы узнаем понятия из нашего непосредственного опыта. Следовательно, они не являются набором необходимых и достаточных условий и очень мало похожи на истины. Мы не должны обманываться: концептуальный анализ не может заменить наблюдение. Изучать понятия — значит изучать наши несовершенные, относительные, корректируемые, прагматические, основанные на наблюдении теории реальности.

— Каково, на ваш взгляд, соотношение экспериментальной философии и классического прагматизма?


— Думаю, нам есть чему поучиться у его представителей. Когда я читал «Принципы психологии» Уильяма Джеймса, я поражался тому, что многие из его блестящих прозрений еще не освоены нами в должной мере. Он не любил делать эксперименты, но расценивал работу экспериментаторов как философскую. Джон Дьюи опередил свое время, подчеркнув связь между действием и восприятием, являющейся важной темой для современной когнитивной науки. Экспериментальная философия скорее является наследницей прагматизма, чем более поздней аналитической философии.



— В своей статье, направленной против Джерри Фодора, вы пишете, что наши понятия нужны, чтобы что-то делать, а не для того, чтобы думать. Значит ли это, что размышление не может быть видом действия?


— Нет, конечно, размышление − это действие. Я бы хотел, чтобы этот тезис был понят как существенный, а не просто как словесное определение. Существуют споры, которые идут по существу вопроса, а бывают исключительно словесные дебаты. Споры по существу — это споры о том, как на самом деле устроен мир. В словесных дебатах же решают, как мы должны называть те или иные вещи и явления. Мы часто не отдаем себе отчета в том, какого рода дискуссию мы ведем, но есть очень простой критерий различия: в случае дискуссии по существу, если попросить ее участников построить модель реальности, они будут строить разные модели. Если же спор идет о словах, они сделают одинаковые модели и назовут их по-разному.

«Мы развились не благодаря эволюции языка мысли, а благодаря развитию нашей способности к симуляции. Размышление — это действие по созданию виртуальной реальности»

В философии сознания я называю споры по существу «роботехническими дискуссиями». Представим двух философов с различными взглядами. Если они попробуют построить машины, действующие по принципу, который они приписывают человеческому сознанию, то у них получится два разных робота. Робот дуалиста будет иметь невещественные детали, робот элиминативиста не будет иметь состояний, основанных на убеждениях и желаниях, робот либертарианца сможет принимать независимые от внешних влияний решения, и так далее.

Натуралистические теории референции – группа теорий внутри философии языка, которые предложены, чтобы решить проблему референции в рамках эволюционистской картины мира. Сама теория референции должна ответить на вопрос: что такое «значение» слова (предложения, теории..) и что оно «значит».

Но некоторые дебаты оказываются исключительно словесными. Например, существуют разные натуралистические теории референции: Джерри Фодор и Рут Милликен не согласны друг с другом в том, как наши ментальные состояния осуществляют референцию. Но они не построили бы различных роботов — они бы посмотрели на одного и того же робота и разошлись во мнениях относительно того, что его внутренние состояния репрезентируют и почему. Очень полезно спрашивать у любой философской теории, результатом какого рода спора она является.

Предположим, мы спрашиваем: почему мы думаем? Если мы отвечаем, что думаем для того, чтобы действовать, то мы должны построить робота, который бы хорошо действовал. Робот прагматиста сконструирован так, чтобы переводить сенсорные данные в моторные реакции. Простейшие организмы, такие как парамеции, являются машинами ввода и вывода: они автоматически переводят данные в свое поведение. Они чувствуют источник энергии и тут же двигаются к нему. Человеческое сознание, конечно, находится на более высоком уровне развития, но мы не так далеко ушли от простейших организмов. Мы не всегда можем действовать автоматически, когда что-то воспринимаем. Мы обдумываем это, используя наш прошлый опыт для моделирования будущих результатов. Это достигается благодаря сохранению сенсорной информации и обработки виртуальных моторных реакций. Мы развились не благодаря эволюции языка мысли, а благодаря развитию нашей способности к симуляции. Размышление — это действие по созданию виртуальной реальности.

— Почему Дэвид Юм так важен для вас и современной философии в целом? Кажется, это главная фигура начала ХХI века для тех, кто развивает концептуальный анализ, кто его отрицает и даже для тех, кто пытается возродить метафизику в рамках континентальной философии.

Дэвид Юм — шотландский философ и исто...

Дэвид Юм — шотландский философ и историк, один из крупнейших деятелей шотландского Просвещения. В «Трактате о человеческой природе», своей главной работе, Юм, следуя традиции эмпиризма, развил учение о чувственном опыте как единственном источнике знания

— О, есть множество вещей, которые мне не нравятся в Юме: его наивная вера в прогресс человечества, его расизм, его заигрывание со скептицизмом, его оппозиция моральному релятивизму. Предшествующие ему эмпирики, такие, как Локк и Шефсбери, все еще находились под чарами рационализма, особенно в моральной философии. Они считали, что Вселенную создал мудрый и благой Бог. Юм отрицал это. Насколько я понимаю, есть два основных тезиса его философии. Во-первых, разум ограничен. Во-вторых, мы не должны постулировать ненаблюдаемые сущности. Первый тезис он аргументировал тем, что разум помогает нам решать дескриптивные вопросы (о существовании вещей и об отношениях между ними), но не нормативные, для которых нужны эмоции. Мораль, по Юму, — это система, которую мы конструируем, чтобы как-то ладить друг с другом. Я бы пошел немного дальше и сказал, что даже в теоретических областях ценности очень важны для нас. Так что все наши категории являются, в некоторой степени, человеческими конструктами. По второму пункту: Юм отрицал бытие Бога, бессмертной души и чудес и, конечно, необходимость и законы природы.

«Моральные эмоции и сама мораль − это культурные строения, составленные из биологического материала»

Популярность Юма в конце двадцатого века, вероятно, имеет много источников. После Дарвина и Ницше, которые оба признавали важность Юма, атеизм стал популярным. В том смысле, что быть атеистом стало более безопасно. Благодаря массовым коммуникациям мы больше знаем о других культурах, что поддерживает идею социальной природы ценностей. Совсем недавно успехи когнитивных наук вызвали интерес к взаимодействию разума и эмоций. Но есть и чисто случайные причины восхождения Юма на философский трон. Юм повлиял на британскую мысль, а британская философия после Второй мировой войны стала доминирующей на Западе. Германия была побеждена, а вследствие языковых и культурных различий, французы меньше повлияли на Америку, чем британцы. Вследствие своего экономического роста Америка была способна распространять британские идеи, и Юм был их частью. Если бы американцы говорили по-французски, Руссо мог бы занять то место, которое сейчас занимает Юм. Всегда важно занимать историческую позицию по отношению к собственным философским предпочтениям.

— В одном интервью вы сказали, что мораль — это совокупность правил, подобных закону. Значит ли это, что основание человеческой природы — это эмоции, и наша мораль — это высокоуровневый инструмент для адаптации и ничего более?


— Мораль существует для биологической адаптации. Популяции животных сосуществуют без всякой морали, и я думаю, что первые люди были схожи с ними в этом отношении. Первые группы людей были очень малочисленны, все друг друга знали, были семьей, вместе охотились. Но технические достижения позволили группам расти, и в итоге они стали состоять из незнакомцев. И только тогда появилась нужда в морали. Нам не нужна мораль, чтобы общаться с друзьями. В этом смысле, мораль похожа на закон: это набор правил для существования в больших социальных группах.

Законы действуют, если исполняются два условия: существует система принуждения (полиция, суды и так далее) и люди чувствуют себя обязанными соблюдать эти законы. Чтобы заставить людей следовать законам в отсутствие полиции, нужно создать условие, при котором они бы чувствовали себя виновными за нарушение закона, или сердились, когда законы нарушаются другими. Я не думаю, что мы рождаемся с моральными эмоциями. Моральные эмоции и сама мораль — это культурные строения, составленные из биологического материала. Это очень похоже на взгляд Юма. Он считал, что по природе мы заботимся о тех, кто близок к нам, но социальный прогресс приводит к идее заботы о чужаке.

«Вместо того, чтобы анализировать великие понятия, такие, как справедливость, право, свобода, мы должны отстаивать плюрализм всех ценностей и всех понятий, сосредоточиться на благополучии и сосуществовании»

Конечно, есть и негативные последствия. Социальные правила, которые мы наследуем, обычно создаются власть имущими, заинтересованными в том, чтобы сохранять статус-кво — удерживать низшие социальные группы на своем месте. Тот факт, что моральные системы являются человеческим изобретением, означает, что некоторые системы могут быть вредны для некоторых людей. И мы должны решать, какая мораль может служить нам наилучшим образом. На протяжении всей истории угнетенные восставали и изменяли моральные ценности. А эксплуататоры, не желающие перемен, ратовали за «традиционные» ценности и существующую мораль. Эволюция морали отражает борьбу за власть.

— А могут ли аналитические философы предложить новые идеи для радикальных политических теорий?


— Если определить аналитическую философию как просто анализ понятий посредством чистой рефлексии, то этого слишком мало для политической теории. Если мы задумаемся, например, о значении правосудия, не изучая историю, мы столкнемся с двумя опасностями: мы можем вывести теорию справедливости, которая не может быть воплощена в жизнь реально существующими людьми, или же мы можем предложить теорию, которая отражает наши собственные предубеждения. Нам нужна психология и история, чтобы развивать теорию политики. Если мы расширим аналитическую философию экспериментальными методами, то сможем внести свой вклад в дело политического устройства.

Мы все еще живем в эпоху революций, в век глобализации, когда власть перераспределяется, по-новому организуется и применяется. В такое время философы должны быть бдительны. Мы должны остерегаться тех изменений, которые подаются как прогрессивные, а на деле являются лишь новой формой угнетения. Мы также должны быть конструктивными. Мы думаем в очень небольшом спектре политических терминов, тогда как в действительности варианты различных политических систем бессчетны. Мы думаем в терминах наций, тогда как единство государства может строиться и на других основаниях, больших или меньших.

Философия становится все более междисциплинарной наукой, появляются новые идеи, которые основаны на исторических данных, учитывают культурное многообразие и не противоречат психологии. Вместо того, чтобы анализировать великие понятия, такие, как справедливость, право, свобода, мы должны отстаивать плюрализм всех ценностей и всех понятий, сосредоточиться на благополучии и сосуществовании. Если философия откажется от реального эмпирического опыта и наблюдения за миром, это окажется невозможным.

— Что вы думаете о разделении философии на аналитическую и континентальную? Что ждет нас в будущем, что изменит новое поколение профессиональных мыслителей?


— Сначала я изучал континентальную философию, потом занимался логикой, аналитической философией и, наконец, когнитивной наукой. Когда я переходил из одной традиции в другую, я чувствовал, что континентальные философы задают более интересные вопросы, но аналитики используют более строгие методы. Слишком часто континентальные философы пишут неясно, а люди, которые изучают континентальную философию, специализируются на творчестве какого-то одного философа вместо того, чтобы решать проблемы или отвечать на вопросы. Когда континентальные философы описывают область своей специализации, они склонны перечислять известные фигуры, а не темы. Это поощряет существование разных гуру и поклонение героям. Здорово, конечно, найти автора, который вдохновляет вас, но опасно думать, что некие идеи хороши только потому, что встречаются у симпатичного вам мыслителя.

С другой стороны, мне кажется, что дебаты аналитиков зачастую пусты. Лично я полагаю, что не имеет значения, является ли метод континентальным, аналитическим или эмпирическим, если он способен помочь в решении проблем. Как специалист в когнитивных науках, я верю, что мы узнаем больше, используя различные дисциплины. Континентальные философы в этом отношении пошли дальше, чем аналитические. Ницше обращался к филологии, Мерло-Понти — к психологии, Фуко — к истории и так далее. Аналитикам есть чему поучиться у этих авторов. Я думаю, что Запад страдает от того, что у нас звучит слишком мало голосов. Мы продолжаем переизобретать Аристотеля, Канта и Юма. Но в наше время проще делиться своими мыслями, чем когда-либо в истории планеты. Каждый регион имеет свою интеллектуальную историю: есть много великих философов, почитаемых в одной стране и совершенно неизвестных в других. Даже в истории западной философии есть много важных мыслителей, которые оказались забыты.

Я с оптимизмом смотрю в будущее: философия изменятся прямо сейчас, рождаются новые методы, появляются интересные перспективы. Я знаю много молодых мыслителей, которые обучаются аналитической философии, но заимствуют из континентальной традиции, из феминизма, из буддизма. Сражения предыдущих поколений уже не выглядят для нас актуальными — мы находим новые пути интеграции идей. Мы живем в постколониальном мире, в мире, опутанном проводами, в мире движения. Подрастающее поколение является самым открытым, самым информированным из всех. Но изменения не могут происходить без усилий — мы должны активно содействовать диалогу, ведущемуся через границы. Не бывает взаимного опыления без ветра, так что я надеюсь, что грядущее поколение философов устроит настоящую бурю.