Термин «медиа-археология» в настоящее время относится к определенному способу изучения медиа как исторически настроенной деятельности. Археологи медиа утверждают, что «раскапывают» забытые медийно-культурные феномены, оставшиеся за пределами канонических нарративов о культуре и истории медиа. Профессор Калифорнийского Университета, медиа-критик и писатель Эркки Хухтамо рассказал «Теориям и практикам» как нужно воспринимать эволюцию медиа и правда ли, что смартфоны изменили тело человека.

— Что такое археология медиа? Термин звучит забавно.

— Археология медиа — это взгляд на медиакультуру не только через призму прошлого, настоящего и будущего, но во взаимосвязи всех времен. Это способ связать воедино все эти временные пласты и объяснить их друг через друга.

Мы часто сталкиваемся с абсолютно новыми вещами — то есть они считаются таковыми в наше время. Но если посмотреть на них с точки зрения метода археологии медиа, окажется, что эти вещи повторялись не один раз. Например, недавно все активно обсуждали, как мобильные телефоны, особенно телефоны с камерами, вторгаются в личное пространство человека. Люди фотографируют в совершенно неуместных ситуациях. Этот феномен объясняют наличием камеры, которой легко пользоваться. Но с точки зрения археологии медиа — это явление имеет довольно долгую историю. Например, то же самое происходило на заре любительской фотографии в конце XIX века.

Существует миф, что все были счастливы и довольны, потому что появились маленькие фотокамеры и достаточно было просто нажать кнопку, чтобы получить снимок. Можно было без ограничений фотографировать женщин и детей. Это так называемый миф «Кодака». Но если глубже покопаться в этом вопросе (а этого почти никто не делал), окажется, что многим не нравились снующие повсюду фотографы с маленькими «ящиками» в руках. Многие считали, что это нарушает права человека. Это просто пример того, что, прежде чем назвать что-то беспрецедентным и абсолютно новым в культуре, стоит повнимательнее посмотреть на это явление и дважды все оценить. Археология медиа — это во многом об относительности новизны. Непрерывность культуры часто скрыта от нас, мы не всегда помним, что было в старые времена, но это нужно учитывать. Если мы раскроем какую-то деталь, значимую для медиакультуры, это может изменить наше восприятие современных событий.

— То есть этические вопросы — такие, как личное пространство, тоже входят в интересы археологии медиа?

— Во многом это так. И я лично для себя это именно так понимаю. Мне не интересна так называемая техническая версия науки о медиа, которая во главу угла ставит технологии. Технологии развиваются очень быстро, но в их изучении применяются старые понятия о прогрессе, которые отсылают нас к эпохе Просвещения, к технической эволюции — а я не думаю, что о технологическом развитии можно судить таким линейным образом. Конечно, на одном уровне это так: у нас есть iPhone 6, который в чем-то лучше, чем iPhone 5, и так далее. Но медиакультура существует в пространстве социальной культуры и идеологического контекста, то есть многоуровневого контекста. А этот контекст в любом случае не развивается в том же темпе и с той же скоростью, что и технологии. В медиакультуре с той или иной технологией связаны еще и определенные отношения, страхи, ожидания, которые на нее влияют. И эти факторы часто повторяются снова и снова на протяжении столетий. Так что новизну, в том числе и новизну технологий, необходимо рассматривать в более сложном и многоуровневом контексте, чтобы действительно понять суть. И хотя, конечно, прогресс идет, и было бы глупо это отрицать, но есть также вещи, которые я считаю цикличными или бесконечно повторяющимися, возвращающиеся идеи, в том числе вопросы этики и морали. Такие идеи возвращаются снова и снова во множестве различных контекстов, и мы должны уметь связывать эти контексты друг с другом, чтобы понять, что на самом деле происходит.

— Какие примеры мы усвоили из прошлого и о чем можем предостеречь человечество?

— Эти примеры, модели, в своем исследовании я называю топосами («Topoi» во множественном числе). Это определенная формула, идея, опыт, который повторяется снова и снова. Например, идея погружения в медиа. Идея, что в определенный момент мы оказываемся в абсолютной власти медиа, будто живем внутри этого пространства. Мы больше не можем отличить реальность от медиа, границы между ними стираются. Эта идея была очень популярна в 1990-е годы, когда люди начали обсуждать виртуальную реальность и представлять будущее в бестелесном киберпространстве. Все, что сегодня серьезно обсуждается, — на самом деле своего рода разрывы культуры, которые показывают, что многие культурные процессы уже существовали раньше.

Теперь мы ясно видим, по крайней мере, я ясно вижу, что идея погружения — это топос. Топос — это какая-то формула или идея, которая повторяется в разных культурных контекстах. Идею погружения на самом деле можно проследить даже в древнекитайской философии, в которой была идея погружения в картины. Картины превращались в пространства, имитацию жизни и реальности. О том же говорит классическая античная или барочная поэзия с ее полетами и метафизическими мирами… Мы видим, как эта мысль возвращается снова и снова. Проблема адаптации внутри медиакультуры — очень старая идея. Это только один пример.

«Технологии не будут работать, если вы не выполните определенных телодвижений. Так что в этом смысле, думаю, можно сказать, что формы медиа пытаются усовершенствовать и изменить наше тело через логику аппарата медиа».

Есть какие-то идеи и вещи, которые, кажется, рождены внутри конкретной медиакультуры и конкретного контекста. Но важно понимать, что, несмотря на то, что медиакультура кажется сегодня чрезвычайно важным явлением и люди постоянно тратят свое время, уставившись в экраны, общаясь через экраны, она состоит не только в этом. Медиакультура была частью и других культурных формаций, которые сами по себе больше, чем сама медиакультура. Необходимо понимать связь между этими культурными формациями.

— Как вы думаете, могут ли медиа изменить нас физически? Есть ли примеры того, как медиа повлияли на наш язык и тело?

—Это очень интересный философский вопрос. Безусловно, медиа связаны с определенного рода повторяющимся поведением. И эти типы поведения связаны с тем, что мы называем аппаратом медиа. Аппарат медиа — это, например, кинотеатр в классическом виде. Когда люди смотрели фильмы в кинотеатрах, элементами этой ситуации были зал, кресла, проектор, экран и так далее. Конечно, это сразу предполагает определенного зрителя. В такой ситуации «идеальный зритель» сидит неподвижно в кресле, смотрит в экран и больше ничего не делает. Если сравнить это с интерактивными медиа — например с инсталляциями или игровыми приложениями на базе Microsoft Kinect, то они, безусловно, предполагают мобильного зрителя. Технологии не будут работать, если вы не выполните определенных телодвижений. Так что в этом смысле, думаю, можно сказать, что формы медиа пытаются усовершенствовать и изменить наше тело через логику аппарата медиа.

Насколько далеко это может зайти — другой вопрос. Этот вопрос о постчеловеке очень популярен в последние 15–20 лет. Он о том, что с развитием медиакультуры человеческое тело становится ненужным, мы идем к какому-то чистому разуму, который будет помещен в человеческую оболочку. Медиаархеолог Фридрих Киттлер много размышлял об этих эсхатологических идеях, о постчеловеческом состоянии. Лично я не принимаю таких крайних взглядов. Я не считаю, что значение тела нивелируется, но вижу, что отношения между телом и разумом изменились.

Возможно, сейчас, с этой гонкой смартфонов, это заметно больше, чем когда-либо. Смартфоны создают очень сильную связь между пользователем и медиа. Возможно, самую сильную связь в истории. Это легко объяснить, если снова вспомнить о кинотеатре. Когда люди смотрят на экран, они погружаются в воображаемый мир медиа. И это впечатление очень сильное. Но кино — это всегда временный опыт. Вы приходите в кино, покупаете билет, затем уходите. В интервале между просмотрами фильма вы остаетесь без медиа. Это отличается от доступных маленьких интерактивных экранов, которые всегда под рукой. Теперь время концентрации внимания меняется. Молодежь, особенно подростки в США, проверяют свой фейсбук и другие социальные сети каждые 3–4 минуты. Несколько лет назад интервалы составляли 10 минут. Виртуальный мир становится окружающей средой, без которой ты не можешь жить.

Я не сторонник крайних взглядов, но кажется, что медиакультура набирает силу. Возвращаясь к вашему вопросу, она действительно влияет на наше тело. Это можно сравнить с выработкой рефлексов у собаки Павлова.

— Что важнее для археологии медиа: сами медиумы или средства коммуникации или способы найти исторические параллели и вывести закономерности, связанные с эволюцией технологий?

— Многим кажется, что для медиархеологов самое важное — это сам гаджет, а содержание, например, уже на втором месте. Я бы с этим поспорил, но это в какой-то степени зависит от того, о какой версии науки мы говорим. Археология медиа сегодня не существует как единая дисциплина. Киттлер активно подчеркивал влияние самих технологий на культуру и жизнь человека. Это все равно что говорить, что технологии существуют сами по себе, и тогда сам человек выходит из моды, как мы уже говорили. Я скорее считаю, что технологии развиваются внутри социального и интеллектуального контекста человеческой жизни. Так что они не могут существовать отдельно друг от друга. Технологии часто являются реакцией на определенные проблемы и желания, которые как бы предваряют эти технологии. Мы также знаем, что, когда появляются новые технологии, будь то телевидение, видео, смартфоны, контекст определяет их природу и использование.

Вот очень известный пример. В наши дни телевидение — это в основном средство трансляции, передачи транслируются во все дома, но это не продиктовано исключительно технологиями. Телевидение могло бы развиваться и в других направлениях. Например, оно могло бы работать по принципу «картинка-телефон», как Facetime. Такая модель могла появиться много лет назад. Так что я полагаю, что в данном случае социальный, культурный, идеологический и экономический контексты в совокупности определяют форму технологии — людям важно, что вместе с ними одну и ту же картинку наблюдают миллионы человек.

Я не согласен с идеей автономности технологий, но приходится признать, что вы в каком-то смысле правы. Например, мне больше интересно, как технология становится частью аппарата медиа, о чем я уже рассказывал, чем, например, сами фильмы, анализ фильмов, которые идут в кинотеатре, или происходящее на экране смартфона. Я бы сказал, что это своего рода проблема или недостаток теории. Я думаю, что археология медиа, если она хочет развивается, должна рассматривать также и содержание потоков. То, что является частью телевизионного потока, например… Сам по себе телевизионный поток важен, потому что он является частью телевидения как аппарата медиа. Но я мало размышлял об элементах, которые составляют поток, например, о сериалах, или объявлениях, или рекламе на телевидении. Но при этом нет причины оставлять эти вещи без внимания.

© Spiros Hadjidjanos

© Spiros Hadjidjanos

— Если говорить о философии археологии медиа, то какие идеи она позаимствовала у Фуко и Вальтера Беньямина?

— Думаю, что у археологии медиа есть философская основа, поскольку в ней всегда есть умозрительные элементы. С одной стороны, конечно наука должна быть конкретной, чтобы раскапывать реальные факты, поскольку ее задача — разрушить мифы вокруг медиа, а мифы создаются, когда реальность понимают или изучают недостаточно. Но есть также и определенный философский компонент, думаю, он даже не один. Разные взгляды, собранные из разных философских теорий. То есть медиакультура, с одной стороны, состоит из множества фрагментов, которые представлены в конкретных объектах, феноменах, архитектуре. Медиа как будто впитывается всеми этими культурными артефактами.

Думаю, Вальтер Беньямин влияет на археологию медиа, по крайней мере, двумя способами. Во-первых, это его внимание к различным культурным артефактам, своего рода симптоматическим элементам культуры, которые могут быть частью архитектуры или какими-то маленькими предметами. Если все эти вещи соединить, начинает проявляться целая картина. И эта картина определенным образом преображается и проявляется на другом, более высоком уровне. В случае Беньямина это может быть идея общества потребления. Это придуманный мир, мир мечты и желаний, где все желания связаны с конкретными материальными объектами.

Можно также, конечно, вспомнить и идеи Фуко и его археологию знания. Я думаю, его мысли повлияли на всех, кто занимается археологией медиа. Повлияли на наше понимание дискурса как чего-то исторически важного. Традиция дискурса воспринимается как важный и серьезный исторический слой, связанный с бесчисленным количеством элементов, а не как отдельное «облако».

«Люди фотографируют в совершенно неуместных ситуациях — этот феномен объясняют наличием камеры, которой легко пользоваться. Но с точки зрения археологии медиа, то же самое происходило на заре любительской фотографии в конце XIX века».

Еще одна идея, которая очень важна для Фуко, — культура как архив, который изучают исследователи и медиаархеологи. Думаю, что все мы, медиаархеологи, принимаем эту идею Фуко творчески. Мы рассматриваем все наследие человечества как один огромный архив. Сегодня большая часть этого архива начинает существовать в интернете, и это представляет интересную проблему для археологии медиа. Как обращаться с цифровой частью архива? Как понимать скорость, преобразования и все изменения, которые происходят с текстом? Как понимать процессы приписывания значений, смыслов, а также потерю смыслов, утрату значений, которые одновременно происходят в интернете? Думаю, что эти вопросы можно осмыслить и в свете философии Фуко. И конечно, для археологии медиа важно понятие о прерывности эпистемы, которое одно из центральных у Фуко.

В отношении топосов, трансмиссии топосов, как я это называю, прослеживается тенденция иногда придавать чрезмерное значение непрерывности. Тому, как все повторяется снова и снова и обретает новое значение в разных культурных контекстах. Философия Фуко — важное напоминание о другой стороне, прерывности и скачках. В культуре непрерывность может нарушаться. Думаю, что в конечном итоге археология медиа должна отражать все эти вопросы: как происходят эти непрерывные изменения и скачки, в какие моменты, как они видоизменяются, есть ли в них какая-то закономерность, или это случайность. Думаю, что все эти элементы можно охарактеризовать как философское измерение археологии медиа.

Наверное, я должен обратить внимание еще на один момент: под археологией медиа я всегда понимаю подход. Зигфрид Зелински, еще один медиаархеолог из Германии, говорит о действии. Это означает, что мы не рассматриваем археологию медиа как метод, и я считаю, это очень важно. Понимание археологии медиа как подхода связывает ее с культурной семиотикой Ролана Барта или Умберто Эко. Это как тактический способ изучения разных вещей. Археология медиа не стремится к формализации в виде строгого метода. Это набор элементов, подчеркивающих определенную методологическую анархию, и отказ от превращения в строгую методологическую структуру. Это значит сохранять определенную динамическую связь между наблюдателем и наблюдаемым. Это то, что я хотел бы сохранить в археологии медиа.

Мы также говорим об археологии медиа как о странствующей дисциплине. То есть для нее необязательно какое-то постоянное «место жительства» внутри научного института. Она может кочевать, перемещаясь от философских дисциплин к историческим, социологическим, антропологическим. Думаю, для археологии медиа лучше сохранять эту гибкость, в том числе свою возможность перемещаться. Это лучше, чем заточить ее в определенные границы дисциплины с собственными строгими принципами.