Хотя все понимали значимость украинских майданов, мало кто мог предположить, что они станут прологом к новейшей истории взаимоотношений России, Украины и западного мира. В конце февраля прошлого года киевский Евромайдан привел к бегству Виктора Януковича и отставке украинского правительства, а в ноябре вышел девятнадцатый номер журнала «Синий диван», авторы которого, современные российские и западные философы, попытались осмыслить феномен майдана — как явления политического, социологического и культурного. В чем же была уникальность Майдана? В каких условиях он возник и кем был осуществлен? T&P публикуют статью философа Валерия Дроздова, в которой он обобщил и осмыслил точки зрения, предложенные авторами философского журнала.

Трудно сказать, где лучше встречаться людям, имеющим что сказать не только другим, но и друг другу, — под обложкой одного журнала или на многолюдной площади в прямой видимости и слышимости, перед лицом не терпящих фальши и промедления слушателей. Можно убедиться, что в опыте мировых протестных движений десятых годов рождается новый этос письма и собирания вместе. Во многом он определен самим предметом — самими этими событиями, лихорадкой сообщения о победах и поражениях, миметическим усилием пережить произошедшее снова и снова в процессе письма и чтения. Но и письмо, и чтение могут стать движением протеста, а не только движением о протесте. Можно по-разному относится к протестам, к Майдану, можно ставить под сомнение их лозунги и признавать важность и историческую новизну событий самих по себе. Несомненно одно — после мир никогда уже не будет таким, как до этих событий. Именно опыту протестных движений, киевскому Майдану в частности, посвящен 19-й выпуск «Синего дивана».

Чтобы непредвзято, философско-теоретически, как позиционирует себя журнал, разобраться в явлении Майдана в рамках протестных движений десятых годов, необходимо в разноголосице представляемых авторами точек зрения найти ответы на главные вопросы. Кто? Где? Когда? Как? Ради чего? С какими последствиями? Только так возможно уловить ускользающее от ищущих привычного глаз и ушей содержание исторического явления.

Кто же осуществил Майдан? Первый, самый поверхностный пласт — антиимпериалисты, сопротивляющиеся Москве, сам народ, ощутивший дефицит пространства публичности. Одним из авторов, Ириной Жеребкиной, он идентифицируется с европейским субъектом антагонизма и неразрешимости, онтологической негативности, несводимой к позитивным характеристикам. Такое утверждение в случае Украины, которая находится еще пока лишь в преддверии Европы, кажется несколько преждевременным и декларативным. Народ верно определяется как субъект «нехватки и случайной идентификации», стремящийся к признанию его гражданином мира, несмотря на противоречие этого статуса и националистический статус самих майданов. Автор проводит различие между нацией, то есть в конечном счете избранными гомогенным государством, и чернью — нелегитимными жителями страны. Причем обобщение это расширяется и на российские протестные движения, которых, по существу, как движений граждан и избирателей нет. Характерно, что на Майдане традиционные политические партии не имели решающего значения. Очевидцы из ряда авторов ссылаются на Махно, Сечь, казаческий дух, однако неясно, как эти движения развивались в свой латентный период и что нового Майдан в них внес. Без этого уточнения историческая новизна событий регрессирует и проваливается в обстоятельства прецедентов.

Где случился Майдан? На границе Европы и ее «темного двойника» — России. По мнению Надточия, именно Россия противится каждый раз попыткам создания единой Европы — противится австро-венгерской идее «Срединной Европы» и германской идее «Пан-Европы», останавливает Наполеона и Гитлера. Но почему, спрашивается, осуществляются идеи Кожева и Парвуса, а не общеевропейское единство по Марксу, Ленину и Троцкому? Не потому ли, что «Пан-Европа» хочет господства и подчинения добровольного внутреннего работника — подчинения окраин на условиях неоколониализма Франции, Германии и «золотого миллиарда»? Но на ее пути стоит Россия, которая репрезентирует Западу весь остальной мир в точке его соприкосновения с ним.

Майдан стоял за человечность и ради ее реабилитации, ради утверждения человеческого достоинства, из-за которого он вправе именоваться человеком

С точки зрения Эдуарда Надточия, необходимо определить Россию как номадическую машину войны всех против всех. Неудивительно, что эта идея радикальных евразийцев тридцатых годов вновь проявляется именно сейчас. Как на Западе, по Гуссерлю, человек «обречен вещам», на Востоке — богам, в России человек обречен людям. В России как систола и диастола евразийского организма соседствуют мир и проводы из мира в особенное в географическом, историческом и национальном смысле. Сейчас Россия находится в диастоле лишь кажущимся номадическим состоянии земледельческого общества. Россия репрезентирует по отношению к Западу весь остальной мир, есть «мир номер ноль», где может произойти и происходит все что угодно. Рядом авторов проводится идея «Срединной Европы» по отношению к Востоку. Но Россия, как представляется, — «срединный мир», «мир миров», несмотря на ее первоначальные и исторически сменяющиеся формы, в частности этнические формы великорусской народности. И все это не в Европе, которая и есть площадь встреч разных культур, приходящих в смешение, а здесь — за счет обострения граней и границ в этносе, пространстве и времени. Таким представляется ответ России на вызовы постмодерна.

Когда и как? По мнению нескольких авторов, Майдан случился как эпизод борьбы Северо-Запада с Юго-Востоком, извечной борьбы Рима с Византией, Европы с Евразией. Майдан создавался не ради убеждения, а ради стояния до конца. Создало ли это событие новую субъективность, необходимую для новой жизни, — субъективность, способную переворачивать заданные субъектности и создавать их независимость и способность к политическому действию? Представляется, что, в массе своей, — нет. Создалась новая, маргинальная идентичность на основе идей суверенитета государства, но не народа и не личности. Можно сделать вывод, что вече кончилось персональными выводами с общеисторическими обидами по отношению к отсутствующим.

Майдан всеми авторами, как ни удивительно, признается явлением неполитическим, но в окружении политики и с использованием политиками его последствий. По мнению Олега Аронсона, Майдан управлялся этикой противодействия аморальной политике, руководствовался независимостью от любой власти. Здесь установилось взаимное доверие, аффективная солидарность, реальная свобода и справедливость. Майдан — явление промежуточное, не поддающееся логике ни права, ни закона, ни логике индивида, ни коллектива. Это неразложимое, по мнению авторов, единство — multitude, народ в его реальности и действии, вдохновлявший Спинозу и пугавший Гоббса. Здесь рождается новый тип отношений, характерной формой которых стала толпа всех возрастов, не знающая классовых и сословных границ. В ней доминирует молодежь, знакомая с технологиями социального медиа, становящихся, по мнению Сьюзан Бак-Морс, средством создания «всемирной толпы». Говоря о толпе, люди к ней присоединяются, они действуют сами на основе горизонтальной солидарности. Эта толпа потенциально безгранична, она обещает человеческую общность в обход государств — это коммуницирующая масса. Но этого, как кажется, как раз не хватило Майдану, оставшемуся национальным (если не киевским) явлением.

Ради чего? Майдан, по мнению Ирины Жеребкиной, произошел ради самоопределения нации, но не меньшинств, лишенных легитимности. Нужно отметить, что нации определяются имманентно, через общность как тотальность, — это множество, взятое как единство. Это, однако, не исключает и взаимного определения наций в современной Европе и самой Европы как тотальности. Но ради чего вступать в Европу? Хардт и Негри прямо показывают, ради чего создавалась «Пан-Европа» и ради чего развивался Запад — чтобы создать субъективность задолжавшего. Долг становится формой обеспечения, в нем жизнь продана врагу. Господствует уже не капиталистическое отношение, но иерархия должника и кредитора. Господствует не прибыль, а рента. На рынке труда происходит не обмен равными ресурсами, а установление задолженности. Возникает фигура медиазависимого, чья проблема не в недостатке информации, общения и самовыражения, а в их избытке, не оставляющем времени для возникновения новых мыслей и повышения их качества. Благодаря сетям господствует тотальная доступность.

Напрашивается вывод, что проблема одна: Европа стремительно теряет субъективность как государств, так и отдельных людей. Все они становятся евробуржуа, являющимися субъектами не труда, а отношений к собственности, и в перспективе сами становящимися чьей-то собственностью. Современный Запад, продолжают Хардт и Негри, создает субъективность поднадзорного. Всех призывают играть роль заключенного и охранника одновременно, занять место в иерархии контроля. Это создает обобщенный социальный страх — страх перед другим. Среди движений десятых много таких, которые отказываются быть представляемыми в любых инстанциях. Современные СМИ и другие явления препятствуют формированию пролетарских и иных объединений. Место представительства занимают популистские политики. Это закрепляется глобализацией власти.

Ради этого Майдан? В этом он, кажется, выпадает из логики большинства протестов: его содержание и цели противоречат его форме, которая оказывается преданной всей последующей историей новой Украины. Можно сказать, что современный Запад все более объективируется, человек предает свою субъективность ради выгод и собственности. Движения ценны, поскольку политическое действие становится потребностью и ценностью. И современный кризис во всех аспектах есть реакция на них, как путинский период есть реакция на революцию 90-х. И за Майданом, потребовавшим радикального преобразования всего уклада жизни и социально-политического строя, по пятам следует реакция.

По мнению Олега Аронсона, задача Майдана моральна — против обмана, за возвращение честности в политику. В целом говорится, что Майдан стоял за человечность и ради ее реабилитации, ради утверждения человеческого достоинства, из-за которого он вправе именоваться человеком. Люди сражались за право каждого решать за себя — в конечном счете ради человека как самоопределяемого существа, никогда не завершенного, всегда возможного, будущего. И все это, согласно Дмитрию Новикову, ради похищенного властью праздника.

Главное, что произошло — это возвращение и напоминание об исходной свободе, не поддающейся цивилизационному оформлению, напоминание об иллюзорности любой власти

С какими последствиями? По мнению Виктора Малахова, Майдан не стал свободным общением граждан, а стал формой политического давления. Он отрицал Другого, требовал тотальной идентификации с ним, требовал любить всех так, чтобы все стали нами. По мнению Дубина, собственных организационных структур Майдан не разработал. Действовали прежде всего самодеятельные структуры взаимопомощи и взаимоподдержки, принимались решения тактического уровня. Стратегия была предрешена заранее, все было предопределено чрезвычайностью события и его краткосрочностью, в том числе краткосрочностью влияния. Кажется, что наступает реакция политики на антиполитический дух Майдана, подкрепленная силой на Юго-Востоке и националистическим угаром некоторых украинцев.

Такое будущее подчинено сегодняшним надеждам и намерениям. Однако утверждается, что есть и другое, совершенно непредсказуемое, невообразимое будущее, с которым связан и народ, наличное множество которого — multitude. Это — анацефал, тело без головы, без политического лидера, поднимающееся в самоорганизации до поддержания внутреннего распорядка. Но и оно имеет собственное политическое время. Это — грядущее; multitude действует в ином времени, или вне времени вообще. Это, согласно Елене Петровской, — столкновение политики как таковой и невозможной политики. На Майдане добыта свобода каждого быть тем, чем он не был, — быть выше всяческих идентичностей. Но главное, что произошло — это возвращение и напоминание об исходной свободе, не поддающейся цивилизационному оформлению, напоминание об иллюзорности любой власти. Воплотился ярчайший эпизод успешного устроения жизни без власти и без проекта. Таково обобщение опыта самого Майдана, вне перспектив «национальной» революции как самостоятельного политического действия.

Под обложкой можно найти много наивного, восторженного, определяемого не теоретической «вечностью», а временем и политикой. В целом Майдан, кажется, судя по риторике и характеру действий, националистическому накалу в противоречии с самой общечеловеческой формой конкретного действия, есть шаг в протестных движениях назад — к шестидесятым с их экзистенциалистской риторикой и требованиями самоопределения колоний. Тогда бы Майдан был самым своевременным действием. И лозунг «Украина — это Европа», несмотря на его двусмысленность, манию величия и географический детерминизм, был бы своевременным — он сделал бы Майдан явлением на порядок более ценным. Но впишется ли Украина в Европу не только лозунгом или политическим актом, а во всем многообразии жизни той и другой? Этот вопрос Майдан не поставил.

Логически говоря, правильно оборачивая суждения, надо сказать: Европа не Украина. И не вся Европа — Украина. Слишком долго она разделяла ценности Евразии, в которые ценности Европы входят как частный случай. Вдруг стать европейцем — худшее наследие коммунизма в сталинском варианте штурмовщины. Однако восстановление экзистенциалистского этоса для Украины может стать попыткой начать свою общеевропейскую судьбу с самого ее логического и исторического начала. Тем же станет для России освобождение от ига ответственности перед прошлым. Подобную революцию Россия совершила, пережила, осмыслила с 1991 по 1993 годы. В частности, стало ясно, что бедственное положение России стало результатом ее постоянной помощи национальным окраинам. Но был выбран путь продолжения помощи на протяжении постсоветского периода, включая путинские годы. Он окончился, и только время покажет, какие тенденции победят. Есть ли мировая толпа, майдан в России? Есть, и они не на площади — под обложкой журнала «Синий диван».

Номер журнала можно приобрести в магазине «Фаланстер» и напрямую в издательстве «Три квадрата».