Судьба философии — вновь и вновь начинаться с начала. Любовь, диалог, удивление, пустота, аффект, сомнение, материя — отправные точки, от которых отталкиваются философы и к которым они вынуждены возвращаться вновь и вновь. T&P публикует перевод текста философа Нины Пауэр, посвященный девяти «дезориентациям» науки всех наук.

Нет сомнений в том, что философия одержима начинаниями. Закладывая фундамент, сглаживая, опустошая, разрушая до основания, начиная с начала, искореняя презумпции, ставя под сомнение предрассудки и наводя порядок, эта дисциплина тратит столько же своего времени на подготовку к движению, сколько на сами анализ и созидание. За этим изначальным импульсом начинать и начинать снова лежат более глубокие вопросы формы и жанра: должна ли в этом случае философия пониматься как дисциплина, которая является не более чем желанием начинать снова, просто еще один раз? Тогда какого рода эта дисциплина, если один из ее основных побудительных импульсов — опустошать все содержание, подрывать саму себя с самого начала? Может ли философия быть понята как способ мышления, стиль письма или же как оба? Рассмотренная в общих чертах, не должна ли философия рисковать никогда по-настоящему не прибывать в пункт назначения, как в заключительных строках «В ожидании Годо» Сэмюэля Беккета?

Владимир: Ну что, пошли?

Эстрагон: Пошли.

Не трогаются с места.

Однако, с другой стороны, философия, несмотря на свои притязания на чистоту, начинается повсеместно, иногда нарочно, иногда нет. Этот короткий текст укажет на относительно произвольно выбранные девять «дезориентаций» в истории философии — те места, где дисциплина вынуждена начаться, где она спонтанно вырастает, где она «естественным образом» появляется и где что-либо, находящееся вне ее, вынуждает ее к существованию. Вопрос о том, где философия начинается и где начинается искусство, останется открытым для читателя.

I. Материя

Античных атомистов не интересовали сверхъестественные рассказы, истории о первопричине или же теологические объяснения начала и составной природы Вселенной. Хотя, согласно их описаниям, атомы и пустота как единственные компоненты Вселенной были слишком малы, чтобы их можно было разглядеть, и, соответственно, оставались невидимы, это оказалось первой серьезной попыткой начать, так сказать, с того, что находилось перед нами, а именно — вещества. Тот способ, которым атомы передвигались в пустоте, соединялись и воссоединялись друг с другом, объяснил то, как вещи, с одной стороны, отличаются друг от друга, и, с другой стороны, все же состоят из одного и того же материала. Принять во внимание материю — это первый шаг к тому, чтобы обойтись без сказок, какими бы прекрасными ни были эти истории.

II. Падшесть

В разной мере свойственный для дохристианской платонической философии, христианства и других религий, этот исходный пункт подчеркивает подверженность человеческого знания ошибкам, а также несовершенство моральной позиции человечества, которые нередко идут друг с другом рука об руку. Здесь полагается другая область — царство идей Платона, рая в христианстве, — где истина, справедливость, красота или же правота будут явлены. Ради того, чтобы туда попасть, необходимо отбросить человеческое тело как отвлекающую оболочку с ее запутанными желаниями и несовершенным зрением. Для Платона вся жизнь является процессом припоминания того, что наши души когда-то знали, в то время как христианство просто переворачивает процесс познания, утверждая, что лишь в конце жизни, а не в ее начале, мы сможем понять волю Бога. Подобное начинание философии с невежества влечет за собой целую вереницу эпистемологических проблем: вместо кантовского «Как мы знаем то, что мы знаем?» мы имеем «Как мы не знаем того, чего мы не знаем?». Послание к Коринфянам, в котором содержится следующий фрагмент, «теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло», указывает, что отраженный образ мира (стекло здесь означает зеркало), видимый нами, есть не более чем блеклое отражение истины, возможно даже, перевернутой или деформированной (вспомните мерцающие тени на стене в платоновской пещере), или же указывает, что тот способ, которым мы видим мир, наш когнитивный аппарат не позволяют нам видеть вещи «такими, как они есть», или же что мы неспособны видеть Бога так, как мы этого ожидаем: без слепых пятен, без субъективного вмешательства или физиологических ограничений.

III. Пассивность/активность

Получаем ли мы впечатления, как если бы мы впитывали информацию, или же мы активно облекаем в форму наш опыт? Продолжительный спор между эмпиризмом (например, теория tabula rasa Локка) и идеализмом (определенные структуры оформляют то, как мы воспринимаем мир) ввели философию в тупик, не позволяющий ей начать в правильном месте. Когда Кант заявил в 1781-м, что «мысли без содержания — пусты, созерцания без понятий — слепы», он вышел за пределы оппозиции пассивность/активность в пользу того, что синтезировало оба измерения человеческого опыта: наш опыт на самом деле определяется тем, как мы его структурируем (то есть благодаря категориям пространства и времени), но мы не можем просто производить опыт без чего-то, что бы предоставляло содержание.

IV. В диалоге/в любви

Распыленное, размышляющее сознание мало чего достигает само по себе, часто увязая в бороздах или же двигаясь по кругу. По крайней мере, начиная с Платона, диалектика, дискуссия, диалог, аргументация, обсуждение стали важными отправными точками в философии, будь это простое объяснение чего-либо другому (и познание этой вещи по мере ее объяснения) или же буйство изнутри знания, которое становится возможным благодаря любви (согласно формулировки Алена Бадью, любовь трансформирует то, как мы воспринимаем мир). Пребывание с кем-то было центральным для философии, несмотря на периодически повторяющиеся попытки определить ее как увлечение эксцентричных пожилых мужчины, занимающихся пыльной наукой в уединении.

V. In media res/в середине дела

Философия уже успела начаться, жизнь уже началась, связи уже установлены: почему философия должна все время начинаться с начала? Может быть, потому, что не существует способа подчинить себе первопричину или любое проверенное основание, — но тогда почему бы не принять уже существующие связи или отношения и начинать прямо из них, выглядывая наружу? «Этика» Спинозы предлагает наиболее ясный аргумент, поддерживающий эту идею, понимая мир в терминах отношений и аффектов, активных и пассивных. Такое начинание оказывается возможным, когда становится понятным, какова способность самого тела к действию. Или, согласно Делезу и Гваттари, когда мы понимаем, что представляет из себя наша способность, что ограничивает наше мышление и что улучшает нашу способность к действию.

VI. С не-философией

Философия всегда гордилась собой как лучшим или, возможно, единственным местом, откуда можно начинать, потому что она — самая универсальная дисциплина, самая общая, с наименьшими количеством презумпций или объектов, которая может мыслить самое сложное и самое продолжительное. Но при этом нет гарантии, что она произведет самые живые формы знания. Когда Кьеркегор указывает на особенные настроения — тревогу, скуку, — как дающие ключ к пониманию человеческой субъективности, он это делает именно потому, что это конкретные вещи, и их философия должна исключить для того, чтобы стать универсальной. Сходным образом Фейербах утверждает, что мы должны начать не с философии, а с «чувственности», с конкретного существования, потому что философия, несмотря на все свои попытки, не может прорваться сквозь слои идеализма, чтобы добраться до материального, до настоящей сущности вещей. Начать с не-философии означает понять, что философия является или может часто быть еще одним слоем идеологии, не позволяющим нам достичь самой сути дела, где философия понимается как нечто родственное религии или догматизму, нежели свободному исследованию сущего.

VII. С удивлением

Как заинтересоваться миром? Возможно, через переживание, своего рода открытие. Для Хайдеггера древние греки подступались к познанию мира благодаря изумлению (Thaumazein). Значительно глубже, чем обычное любопытство, эта зачарованность миром дает нам ключ для исследования природы бытия. Начиная с этого, конечно, многие удивлялись, что это значит удивляться, и говорили вместо этого, как Вебер, о расколдовывании мира. Некоторые могут начать с удивления, но другие начинают с уныния. Не совсем ясно, что из них дает более четкое представление.

VIII. С критикой/сомнением

У нас нет никакой уверенности в том, что мы должны доверять тому способу, каким мир нам является, то же самое касается того, что говорят нам другие люди или даже наши собственные убеждения. Мы можем легко усомниться в наших чувствах и мыслях или принять наше восприятие за иллюзорное. Может быть, наш собственный язык оформляет и искажает наши мысли или делает наше восприятие мира иллюзорным. Может быть, наш язык оформляет и искажает наши мысли таким образом, что мы не можем помыслить его таким, «каков он есть». В то же время идея, что мы когда-либо сможем по-настоящему разрешить фундаментальные вопросы — существует ли Бог? существует ли свободная воля? является ли моя душа бессмертной? — может быть не более чем, говоря словами Канта, проявлением высокомерия, даже если мы вынуждены осмыслять эти вопросы в силу некоего внутреннего принуждения. Если мы не можем доверять нашим факультетам, мышлению и языку, мы, безусловно, не можем доверять тем, кто утверждает, что знает происходящее лучше, чем мы, — королевская дорога сомнения ведет непосредственно к осторожному просвещению.

XIX. С собственной пустотой философии

Может быть, у философии нет своих истин, и ее роль — охранять и оберегать истины, созданные благодаря другим «условиям», — науке, искусству, любви, политике. Это — позиция, которой придерживается Бадью, который указывает, что, когда философия пытается принять чужие истины за свои, сразу же начинается бедствие — философия становится дидактической, романтической или же несправедливой по отношению к нововведениям, созданным в других областях. Философия должна отступиться и признать, что она не имеет собственного содержания. Где же тогда начинать? Сможем ли мы когда-нибудь оправдать наше исходное положение даже после внимательного исследования других возможностей? Должна ли философия быть ответственна за то, что ее окружает — искусство, труд, случайные события, — или же она должна стремиться к доминации и объяснению всего, что существует? Если философия сама не может решить, где ей начать, возможно, мы должны быть благодарны: быть уверенными относительно того, где надо начинать, быть может, является наименее философской и наиболее отпугивающей из всех вещей.