Социолог, политический деятель, теоретик искусства и культуры, а также профессор Люблянского университета, Растко Мочник известен прежде всего как один из основателей Люблянской школы психоанализа. «Теории и практики» встретились с профессором на III Международной конференции музея современного искусства «Гараж», чтобы спросить его о том, справедливо ли называть марксизм религией, чем отличается философия от журналистики и почему экономический кризис в Греции — показательная история для всей Европы.

— Вы мало занимаетесь такими категориями, как время, пространство и так далее, — именно поэтому очень хочется спросить вас о метафизике: какое место, на ваш взгляд, занимает метафизика в современной философии?

Современная философия — очень хрупкий дискурс. У этого есть множество причин, и главную из них мы можем увидеть в работах Камю и Сартра. Правоориентированный Камю и левоориентированный Сартр превратили философию в гибридный дискурс: они представляли свои работы как философские, но то, что они делали, в своей основе было журналистикой. Если мы посмотрим на современную журналистику, то мы можем увидеть, что многие интеллектуальные жанры из нее исчезают, — например, для журналистики XIX и XX века был очень важен фельетон, смешанный жанр, близкий к эссеистике. Фельетон работал на противоречии и парадоксах, и современная философия стала в своей основе фельетоном — после того как он исчез из журналистики. Фельетон задает философии структурированную форму, но вместе с тем делает ее более актуальной, более интуитивной. Нельзя винить в этом фельетон — у него просто нет аналитического потенциала.

Метафизика — это отдельная проблема, и я не могу сказать, что я полностью определился со своими взглядами в этой области. Мне кажется, что многое из того, что вы называете метафизикой, — это то, что сегодня воспринимается как мистическое, а область мистического далека от моих идей.

— Почему же? Есть, например, антиномии Канта.

Ну да, это классический пример. Но только подумайте: если мы посмотрим на работы художников, которые совершили революцию в искусстве, то во всех их работах будет много мистического. Пусть примером будет Малевич — он расширил границы искусства, как никто другой. Я не могу понять его работы до конца: я смотрю на них наивно — вижу только редукцию цветов и форм, декоративный дизайн. Я думаю, что это неправильный подход, на них нужно смотреть под другим углом, хотя я и не знаю, как правильно подойти к этому. Другой пример — это Павел Флоренский, он был одновременно математиком и мистиком. Это, кстати, частая комбинация: очень много математиков занимаются также и областью мистического. Флоренский — великий теоретик искусства и перспективы. Перспектива дается ему легко, потому что он математик, но заниматься подобными вещами ему не очень интересно: он говорит о том, что перспектива — это банально.

Метафизика всегда была частью академической философии, но не всегда была частью современной философии. Но я думаю, что современная метафизика существует довольно долго, в том числе и в форме мистицизма, которую мы, наверное, не уважаем в той мере, в которой должны были бы уважать.

— Мой следующий вопрос — уже из вашей области, о структурном марксизме. Польский философ Лешек Колаковский говорил, что структурный марксизм принципиально неопровержим (его невозможно фальсифицировать), и потому его можно приравнять к квазирелигии. Справедлива ли эта критика сегодня — и что бы вы ответили ему?

К примеру Колаковского часто обращаются, и я совсем недавно обсуждал его взгляды: Колаковский — важная фигура в справедливой критике социализма. При этом не нужно забывать, что он принадлежал к тому поколению, против которого мы протестовали. Конечно же, марксизм фальсифицируем — если вы посмотрите на коммунистические манифесты, то вы увидите, что представление о капитализме было ошибочно. Например, была опровергнута так называемая гомофицентная гипотеза — то есть представление о том, что капитализм действует как гомогенизирующая машина и приводит к одному и тому же результату по всему миру.

© Александр Мурашкин

© Александр Мурашкин

Марксизм — это теория и политическая идеология одновременно. Если рассматривать марксизм как теорию, то она, конечно, фальсифицируема. Если же смотреть на него как идеологию — то нет. Но невозможно создать политическое движение без идеологии: и главный вопрос заключается в том, как превратить противоречивую теорию в идеологию? Сильное рабочее движение в Италии 60-х утверждало, что невозможно разработать теорию пролетариата, пока ты работаешь над тем, чтобы воплотить ее в жизнь. Но как воплотить в жизнь то, о чем ты не имеешь достаточного представления? Мы получаем двойную предиспозицию в ситуации политической активности, когда нужно думать теоретически, но действовать практически, что значит — идеологически. Таким образом, главная проблема в международном движением социализма заключается в том, как сделать из теоретически противоречивого утверждения продуктивное политическое течение. Ленину и большевикам это удалось — но сейчас другое время.

— Жижек высказался после Charlie Hebdo в том духе, что так будет всегда, — что фундаментализм является реакцией на либерализм и что только левые идеи помогут западному миру. Вы согласитесь с ним — верно ли это, например, для старой Европы?

У меня нет никаких надежд на старую Европу. Европа находится в упадке долгие годы, она — живой труп. Что до высказывания Жижека, его слова — не теоретическое утверждение. Теоретическое утверждение звучало бы так: у нас есть анализ европейского капитализма, мы видим, что он находится в упадке и теряет свои доминирующие позиции. Это действительно так. Капитализм доминировал в Европе достаточно долго, но теперь настроения изменились — прежде всего в странах, которые были на периферии, — Словении, Испании, Греции, бывших социалистических странах. США пытается колонизировать Европу, но это — саморазрушительная стратегия: параллельно США вступили в конфронтацию с Китаем и Индией, потому что они хотят удержать свое доминирование по всему миру. Я привел в качестве примера США и Европу, но корректнее говорить о западном капитализме. Мы можем видеть внутреннее сопротивление этому: и Греция здесь не будет единственным примером. Греция пока просто не может убедительно показать, что то, что происходит с ней, повлияет на всех в Европе — или, по крайней мере, скажется на европейском рабочем классе. Европейское левое крыло пока разобщено: мы не разработали платформу, чтобы поддерживать друг друга и привлечь внимание к греческой проблеме. А проблема кредитов — она не то чтобы исключительно европейская: не могу себе представить даже в теории, как произвести ценность, которая могла бы сделать реальным фиктивный капитал. Греки в своей неудаче — только первые в долгом списке.

— В вашей статье 2003 года вы предсказывали конец капитализма — обсуждали идеи современных философов, которым казалось, что к 2000-м годам должны закончиться какие-то глобальные культурные и экономические циклы, перемениться расстановка сил. Это случилось, на ваш взгляд?

Я бы сказал, что за эти годы ситуация стала более прозрачной — она прояснила себя со временем. То, что раньше происходило в виде подковерных игр, теперь становится повесткой официальной политики. Мир уже давно раскололся на влиятельные страны западного капитализма — США, Великобритания, Германия — и маленькие страны, которые зависят от них, где правит компрадорская буржуазия. Этот термин предложил Троцкий — он говорил, что российская буржуазия действует как посредник: она поддерживала буржуазию в крупнейших мировых городах, помогает ей накапливать капитал. Тем же руководствуется сегодня политика Чехословакии, Болгарии и Словении — направлять в свою страну иностранный капитал и инвестиции, чтобы обеспечить своих граждан работой и поддерживать мир в обществе. Правительство беспокоится только о кратковременных целях: страна становится, с одной стороны, зависимой, с другой стороны, накопление капитала происходит за ее пределами. В результате страна не имеет собственной экономики, собственной экономической политики: все, что делают люди у власти, — это обеспечивают безопасность и социальный мир. Иногда им приходится делать это репрессивными путями. Это все старая история, и мы могли увидеть, чем она обычно заканчивается, на примере Латинской Америки.

— Давайте вернемся к вашим теоретическим идеям. Когда вы пишете о гражданской идентичности, вы говорите о том, что язык играет в ней ключевую роль. Можно ли сделать из ваших идей вывод о том, что государство не может существовать без идеологии — грубо говоря, люди тогда не будут понимать друг друга?

Моя теория заключается в том, что государство — это такой нулевой институт. Государство было прогрессивным образованием, которое возникло в Европе между XVIII и XIX веками в ответ на определенную историческую ситуацию. Рынок тогда разделил общество на индивидуальный предпринимателей и работников — и общество перестало быть единым, оно стало фрагментированным. Нужно было придумать, как снова объединить людей, — а дополнительной трудностью в этом был тот факт, что больше не существовало единой идеологии, не было никакой официальной религии, ее заменила так называемая свобода сознания и идеологический плюрализм. Моя идея заключается в том, что государство реагирует на историческую ситуацию, отвечает на вызов, о котором я говорил раньше, и создает нулевой уровень идеологии, такую рамку, в которой можно развивать любую идеологию, которую только захотите. Этот нулевой уровень идеологии находит свое воплощение в государственном языке, который нам всем кажется нейтральным, — но он, конечно же, таковым не является. Значение слов отражает существующие в государстве ценности и постепенно меняется — есть слова, которые несколько десятилетий мы не могли употреблять в позитивном ключе, а теперь они нагружены позитивным смыслом. Забавно, что позитивным смыслом теперь оказались нагружены слова с патриотическим значением, — сегодня они употребляются совершенно серьезно и неожиданно становятся политически корректными словами.

Сегодня же, как мне кажется, мы живем в сообществах, построенных вокруг национальной идентичности, — и они намного более репрессивны, чем государства. Конечно, по-прежнему существуют демократичные выборы, но они только делают легитимной «мягкую силу» этих сообществ. При этом нам до конца не понятно, как устроены эти сообщества, что значит быть хорошим словенцем или хорошим хорватом? Если ты — плохой словенец или хорват, значит, кто-то ставит под сомнение твою принадлежность к этому сообществу. Как только кто-то задает этот вопрос, ты уже в беде, ты стигматизирован — хотя можешь даже не представлять себе, почему это случилось. Можно говорить о гражданском сознании сколько угодно, но едва ли кто-то задумывается о том, чтобы исключить тебя из государственного сообщества, если ты не очень сознательный гражданин. А сообщества, построенные на идентичности, намного более репрессивны — как только ты стигматизирован, тебя тут же выбрасывают из этого сообщества и начинают нападать.

— И последний вопрос. Какого философа вы ненавидите больше всего и почему?

Меня забавляет, что современные философы перестали читать теорию, — но это феномен, которому уже много лет. Если вы почитаете Дерриду и его работы — хотя бы «Структуру, знак и игру в дискурсе гуманитарных наук», то окажется, что картина социальных наук, которую он там представляет, не соответствует никакой существующей теории. Это хорошая статья, она расширяет границы нашего знания, Деррида здорово работает на интуитивном уровне — но вы можете увидеть, что он пытается объяснить что-то, чего на самом деле не знает. И это среди философов сегодня очень распространено.

Если вы посмотрите на Декарта, вы увидите, что он — философский теоретик галилеевской физики. То, что он называет методом, — это метод галилеевской физики, противопоставленный аристотелевской схоластике, которая господствовала до этого. Мы можем быть уверены, что Декарт читал математику и физику своего времени, — он создал алгебру и так далее. А сейчас мы можем видеть противоположную картину: если раньше философы знали, что они делали, то теперь у меня есть твердое подозрение в обратном.