В апреле в Москву по приглашению официального представителя нидерландского высшего образования в России Nuffic Neso Russia приехал с лекцией голландский философ Рене тен Бос, чья последняя книга посвящена истории понятия «воды» в западной философии — от первоначала у Фалеса Милетского к ключевому элементу «антропологии амфибий» Петера Слотердайка. T&P поговорили с философом о географической детерминированности мышления, водобоязни Иммануила Канта и взаимосвязи глобального капитализма с Мировым океаном.

Rene ten Bos, «Water»

Rene ten Bos, «Water»

— Что означает термин «геофилософия»?

— Геофилософия — понятие, придуманное Жилем Делезом и Феликсом Гваттари, которым я многим обязан. Основная идея геофилософии следующая: если задаешься вопросом о том, как возникает знание, то всегда нужно принимать в расчет то место, где происходит мышление. Если упрощать, то люди, живущие в горах думают отлично от людей, живущих на равнине. И люди, живущие в глубине континента, думают иначе по сравнению с людьми, живущими на побережье. Гваттари и Делез вменяют в заслугу Фридриху Ницше введение этой идеи в оборот: он говорил, что знание не просто осуществляется. Это не просто, скажем, танец между субъектом и объектом. Все гораздо сложнее, всегда есть посторонний — «третье», как сказал бы французский философ Мишель Серр. Согласно классической западной идее, субъект направляет свое внимание на объект, и больше ничего об этом не скажешь. Это не правда. Нужно думать иначе: что думает вместе с тобой? Например, место, откуда ты родом, или климат, в котором ты живешь.

— И как можно использовать это понятие для анализа политической или исторической ситуации?

— Подумайте о том, как европейское сообщество обращается с Грецией. Почему люди, живущие там, и греческое правительство так упорно не могут справиться с санкциями, наложенными на них немцами и моими соотечественниками? Идея очень простая: если посмотреть на карту Греции, то увидишь только прибрежную зону и разбросанные по Адриатическому и Средиземному морям острова. Это не та страна, c которой можно обходиться как с единым государством — ее единство должно быть поставлено под сомнение. Люди, живущие на северных островах, не думают о людях, живущих на Крите.

Геофилософия также позволяет нам понять, почему Европа в определенный момент истории колонизировала весь мир, приобрела такое влияние и богатство. Европейцы живут в той части мира, где всегда по соседству кто-то есть — за морем, на другом берегу. Вода для европейца никогда не означала бесконечности. Взгляните на Балтийское море: шведы знали, что на другой стороне живут эстонцы, русские и другие народы. И наоборот. Если вы посмотрите на карту, то увидите, что Средиземное, Балтийское, Северное моря прорезают сушу и глубоко проникают в наш континент. Если посмотрите на другие части света, то увидите лишь огромный ком земли. По этой причине европейцы всегда интересовались тем, что может быть по другую сторону моря или океана.

— То есть это стимулировало их исследовательский дух?

— Конечно, ведь европейцы знали, что на другой стороне что-то есть. Интересно, к примеру, что долгое время в северо-западной части Европы не было почти никакой активности. Англичане вряд ли понимали, что находится на западе от них — долгое время Атлантический океан был просто «морем тишины». Также и французы не интересовались тем, что находится за океаном — путешествовать морем означало просто купить себе билет в один конец.

— В своей лекции вы упомянули, что в истории мысли отношение к воде значительно изменилось: если во времена Древней Греции вода воспринималась как «архэ», первоначало, то потом мыслители стали бояться воды и даже презирать ее. Чем вызвана эта гидрофобия?

— Я рассматриваю гидрофобию как философскую проблему. Конечно, это не значит, что гидрофобия не выражала себя в других сферах: тот же Платон и другие греческие философы сильно повлияли на развитие политической мысли, к примеру. Я дам вам пример: в моей книге я пишу о Катоне Старшем, законодателе времен Римской империи. Очень важно, что Рим был построен не на побережье, а на внутренних холмах Апеннинского полуострова. Согласно Катону, опорами римской стабильности были солдаты и землепашцы. Когда Катон был уже очень стар, он посетил Карфаген, сейчаc небольшой городок на территории Туниса, а в то время процветающий центр морской торговли. Первая мысль, пришедшая в голову Катону, была о необходимости его уничтожения. (прим. ред. существует даже латинское крылатое выражение «Carthago delenda est», то есть «Карфаген должен быть разрушен») Именно это и произошло, римляне сравняли Карфаген с землей, потому что морские цивилизации считались очень опасными.

Гидрофобия не ограничена философией, но она несомненно берет свое начало там. Больше всего меня удивило то, как это произошло. Изначально считалось, что вода — это «архэ», то есть основополагающий принцип всего. И всего лишь 200 лет спустя от этого представления полностью отказались: оно было отвергнуто и осмеяно, лишено значения. По словам моего коллеги из Бельгии, я задаю существенный вопрос: что произошло с «ὕδωρ» (гр. вода) в западной истории? Что случилось с «водой» как философским понятием?

Если говорить просто, то мы его отбросили. Мы перестали думать о нем, и в течение всей истории западной мысли его отсутствие пытались замаскировать. Я знаю, что в религии, как на западе, так и на востоке, вода является важным элементом, но в философии — по крайней мере в западной философии — к ней почему-то питали отвращение. Приведу пример: великий философ родом из современного Калининграда, Иммануил Кант, думал, что человеческий рассудок не способен помыслить воду. Он недвусмысленно пишет об этом в письме своему другу, Соломону Маймону. По его словам, мы не должны думать о воде просто потому, что человеческий разум не может справиться с этой задачей. Конечно, он признавал, что вода необходима для жизни, но тем не менее призывал не думать о ней, ведь она не могла мыслиться с помощью форм чувственности или категорий рассудка.

— То есть в каком-то смысле, по Канту, мы неспособны рационализировать подобную изменчивость, текучесть?

— Да, текучесть, подвижность. Человеческий разум, как говорил Кант, должен фиксировать вещи, прояснять их. Именно по этой причине Кант и утверждал, что мы не должны думать о воде. Моя книга — это также история «малых» философов (другой термин, использующийся Делезом и Гваттари), тех странных личностей, которые пытались помыслить воду, шли, что называется, против течения. Я постарался включить в нее выдающихся философов и мыслителей, кто воду не отбросил. Книга начинается, например, с описаний идей Фалеса, Гераклита, Эмпедокла и затем продолжается рассказами о Данте, Мелвилле, Хелмрайхе, Серре, Слоттердайке. Это именно та линия мысли, которой студенты современных философских факультетов уделяют мало внимания — поэтому и современная философия такая пересушенная!

© Mario Hugo

© Mario Hugo

— В своем эссе антрополог Стивен Хелмрайх предлагает термин «океанизация», чтобы описать изменения, происходящие в общественных науках. Морская вода становится важны образом для теоретиков в контексте глобализации, ухудшения экологической ситуации, развития пост-колониальной теории. Не является ли этот процесс свидетельством того, что вода каким-то образом возвращается в нашу мысль? Может быть, теперь мы более осознанно и внимательно к ней относимся?

— Понятие «океанизации» очень интересно. Постепенно становится понятно, что если мы хотим мыслить воду, мы не должны думать о ней как о чем-то, находящемся в другом месте, например, за пределами этого здания. Это не просто символ или метафора. Мы должны понять, что наши жизни полностью смешаны с водой. Как говорит философ Тимоти Мортон: «Мы все находимся в одной сети (англ. mesh)». Все мной перечисленные мыслители распространяют, по-моему, одну и ту же идею — что мы, люди, не должны отделять себя от природы и должны понять, что в той же мере являемся частью этого мира, в какой он является частью нас. Различие между природой и культурой устарело также, как и различие между сушей и водой. Хелмрайх, работающий с этими понятиями, ясно указывает нам на то, что пора поставить под вопрос подобные деления и оппозиции.

— Но разве, используя воду как символ, мы не упускаем из вида насущные, скажем, экологические проблемы, которые нужно срочно решать? В то же время «водные» метафоры укоренены в современном языке глобального капитализма: мы говорим о «денежных потоках», «циркуляции», «ликвидности». Словно эти выражения иллюстрируют нашу неспособность зафиксировать то, как работает капиталистическая система.

— Я не отрицаю того, что это символ, причем действительно мощный. Я советую внимательно прочитать роман Германа Мелвилла «Моби Дик», который, по сути, рассказывает о капитализме. Мелвилл родился там, где сейчас находится Уолл-стрит, и стал свидетелем процветания так называемых «баронов-разбойников» (англ. robber baron). В «Моби Дике» невероятно точно передан этот страх — страх будущего мира, управляемого неопределенностью. Одновременно с Марксом Мелвилл понял, что основной характеристикой капитализма является цикркуляция. Многие немецкие философы, включая Георга Гегеля и Карла Шмидта, утверждали, что именно мореходство сделало капитализм возможным. Парадоксальным образом капитализм одновременно обязан своим существованием Мировому океану и пренебрежителен к воде: для него это лишь сырье для заработка денег. Есть правда в том, что они взаимозависимы.

— Как вы думаете, станет ли в будущем Мировой океан собственностью транснациональных корпораций?

— Питьевая вода все больше и больше апроприируется международными компаниями. Во многих частях мира она больше не является общей собственностью, так как просто недоступна. Нужно покупать пластиковые бутылки, которые в свою очередь производятся нефтяными компаниями. Я знаю о случаях, когда общественно доступная вода намеренно загрязнялась с целью заставить людей покупать бутилированную воду.

— Что вы сами думаете о современном капитализме?

— С одной стороны, мне кажется совершенно естественной способность двух людей договариваться или торговать друг с другом. Интересно, что ты рассматриваешь другую сторону не как врага в борьбе за ресурсы, но как партнера, с которым ты можешь договориться. Это классическая либеральная точка зрения, которая вполне разумна сама по себе. Но, с другой стороны, меня пугает то, к чему это привело. Открытость торговли друг с другом, то, как мы все взаимосвязаны, привели к появлению очень сложных проблем.

http://denijsheijnen.nl/

http://denijsheijnen.nl/

Мы знали в течение долгого времени, что капиталистической организации нужна открытость для роста и получения доступа к новым рынкам. Но в себе она не терпит никакой открытости: американские специалисты по менеджменту всегда подчеркивали важность строгой иерархии и только одного босса. Это, конечно, совсем другая история. В данный момент я как раз пытаюсь собрать по кусочкам книгу о бюрократии как предмете философии менеджмента и бизнес-этики. Самое странное, что в западной Европе мы всегда доказываем, что являемся либеральными капиталистами, защищающими свободу, но в действительности контроль усиливается, все постоянно тестируется и оценивается. Это еще один парадокс капитализма.

— Но разве менеджерские структуры и методы управления не эволюционируют?

— Конечно, но не в том направлении, которое я бы мог одобрить.

— И какое направлении вы бы одобрили?

— Вообще, ключевое слово — «меньше». Это все уже есть в книге Цицерона, посвященной обязанностям, — «De Officiis». Само слово «officii» означает «обязанность», но кроме этого оно связано и с другим словом — «office», которое в свою очередь этимологически родственно слову «opus», означающему «работу». «Работа» здесь используется в смысле квалифицированного и специализированного труда, который, по-моему, по-прежнему очень важен — таков труд пекаря или обувщика. Я верю, что подобная работа проясняет твою жизнь, твой опыт. Слово «officii» еще связано со словом «facere», которое означает «делать». Таким образом, в «офисе» есть два типа людей: те, кто работают, и те, кто заинтересован в том, что из работы может быть сделано, — в «эффективности», по словам французского философа Франсуа Жюльена. В этом заключается трагедия человеческой организации. И проблема в том, что на сегодняшний день те, кто заинтересованы в «эффективности», гораздо более могущественны, чем те, кто «работают».

Интересно, что здесь, в России, я видел большое количество людей — работников отелей, ресторанов, музеев. Например, в каждой комнате с экспонатами всегда есть женщина, которая просто сидит там и следит за порядком. Удивительно, что российское общество по-прежнему находит возможности для их трудоустройства. В западной Европе все они были сокращены еще в 80-х и 90-х, так как их работа оказалась недостаточно эффективной. В современном мире, если твоя работа неэффективна, можешь просто валить подальше! Такова общая идея, это неверное и более чем неуважительное отношение к работе, мы должны начать снова ценить ее, даже если она ничего не производит.

— Как философия, к примеру.

— Да, вспомните недавние протесты в Университете Амстердама. Работа, которая делается на гуманитарных факультетах, считается неэффективной. Еще Адам Смит писал в «Богатстве народов», что капиталистическая система будет невыгодна тем, кто производит то, что нельзя воспроизвести, — то есть писателям, художникам, учителям, государственным чиновникам и также некоторым квалифицированным работникам. Условия существования именно таких людей сегодня наиболее ненадежны.

— Возвращаясь к вопросу о воде. Можно ли, опираясь на современную теорию, вывести какую-то новую этику, которая бы лучше отвечала нашей современной ситуации взаимосвязанности?

— Мне кажется, что как раз этика и является проблемой, потому что этика всегда ставит человека во главу угла. Я бы скорее сказал, что нам нужна новая и более скромная антропология. Должно наступить понимание того, что человеческие существа опутаны миром, взаимозависимы с ним. Как недавно высказался мой коллега Хэнк Устерлинг, нам нужна щедрость, которая бы относилась не только к тому, что мы можем сделать для других людей, но и к тому, что мы можем сделать для мира и бытия как такового.