В этом году картина Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный» (1944) вошла в программу Cannes Classics Каннского кинофестиваля. Туда также попал фильм Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Обе картины покажут после новой цифровой реставрации, проведенной студией «Мосфильм». Но что определяет, станет фильм образцом для будущих поколений или нет? «Теории и практики» попросили кинокритиков назвать современные фильмы, достойные стать классикой в будущем.

Сергей Кудрявцев

«Догвилль» (2003)

Ларс фон Триер

К сожалению, ни один из фильмов 2010-х не может стать классикой кино. У меня радикальный взгляд на ситуацию, но я уверен, что кинематограф в последнее десятилетие не способен что-либо решительно и революционно изменить, внести новаторские вещи в глобальном смысле, как это было на рубеже 1950-60-х годов. Тогда произошло решительное изменение не в каком-то отдельном фильме, не в отдельной фильмографии, а во многих странах мира. Произошло обновление киноязыка. С тех пор такого обновления не происходило, были лишь отдельные находки, открытия, изобретения, прорывы, но только частного плана. Поэтому и классических картин стало значительно меньше, и киноискусство в последние два десятилетия стало развиваться или по линии индустрии развлечения, или по каким-то локальным, несущественным направлениям.

Классическими можно считать те фильмы, которые стали открытием в области киноязыка, киноискусства. Они кардинально изменили представление о том, что можно называть кинематографом. Картина, которой я поставил десять баллов, — фильм «Догвилль» датчанина Ларса фон Триера, вышедший в 2003 году. Мне кажется, фон Триер великолепно доказал, что даже нарисованные условные линии, театральное иллюзорное действо, как это ни парадоксально, можно превратить в кино. Потому что кино ― это не только то, что мы видим, а некий процесс развития действия во времени. То, с чем сталкивается это условное действие в финале — принцип не просто монтажа аттракционов, но и того монтажа, который понимал Эйзенштейн, изречение нового смысла, столкновение несочетаемого. Условная иллюзорная действительность в финале сталкивается с настоящей, зафиксированной десятилетия назад на фотопленке, когда показывается серия фотографий Америки 1930-х годов. За минут пятнадцать привыкаешь к этой условности, принимаешь ее как настоящую реальность. Несмотря на то, что кинематограф ― это одно из самых реальных видов искусства, он все равно иллюзорен, он тень или отражение действительности. Понятие тотального кинематографа, когда даже нарисованные линии можно превратить в кино, это и есть прорыв Ларса фон Триера, и я думаю, что «Догвилль» с полной уверенностью можно считать классикой.

Всеволод Коршунов

«Горько!» (2014)

Жора Крыжовников

О классике удобно рассуждать в контексте античного искусства. Тогда мы говорим о ранней, высокой и поздней классике, об ансамбле Акрополя, о V-IV веках до нашей эры. Или в контексте античной литературы. Если ты занимаешься древнегреческой или древнеримской литературой — тогда ты автоматически специалист по классической филологии. Еще лучше, если речь идет о классической музыке — все сразу понимают, что это такое. Но что такое классика в кино — большой вопрос. Для кого-то «Иван Васильевич меняет профессию» Леонида Гайдая — шедевр и классика, а для кого-то — я сам неоднократно слышал это от коллег — чудовищное опошление гениальной пьесы Булгакова.

Я убежден, что единого корпуса фильмов, который можно было бы назвать классикой, не существует. Во-первых, потому что кино слишком мало лет, чтобы заявлять о канонах, образцах (ведь «classicus» в переводе с латыни означает «образцовый»). Все эти каноны подвижны. Есть парадоксальные примеры — допустим, «Стачка» Сергея Михайловича Эйзенштейна. Казалось бы, классика кинематографа, которая изучается во всех киношколах мира. А для меня важнее другое. Для меня это совершенно живой, безо всякой позолоты и архивной пыли, авангардный манифест.

Во-вторых, я вижу два потока киноклассики. С одной стороны, золотой фонд зрительской классики, который часто повторяют по телевидению, который многие знают наизусть. «За двумя зайцами», «Бриллиантовая рука», «Ирония судьбы» и так далее. Но эти фильмы если и изучаются в курсе истории кино, то мимоходом, как обозначение контекста. В академический корпус киноклассики, как правило, входят фильмы, которые развивали киноязык, стали высочайшими образцами кино как искусства, но которые могли провалиться в прокате тогда и не вызывают ажиотажа среди масс сейчас. «Нетерпимость», «Броненосец “Потемкин»», «Гражданин Кейн”. Иногда эти потоки сходятся. Один из самых ярких примеров — «Летят журавли» Михаила Калатозова. Но это исключение. Как правило, эти потоки параллельны.

И третья причина — размытость самого понятия. Моя диссертация, например, называется «Неклассические способы композиционного построения современного киносценария». И первый вопрос, который мне всегда задают по этому поводу, — а что вы понимаете под классическими способами? И первое, что я делаю в тексте работы, — разграничиваю линейные нарративные схемы, которые называю классическими, и нелинейные, неклассические. Термин «классический» сам по себе ничего не объясняет. Он всякий раз требует уточнения.

Теперь про современный фильм, который может стать классикой. Опять-таки — какой именно классикой, зрительской или академической?

Если говорить про академический канон, то, наверное, фильмы режиссеров Берлинской школы — Ангелы Шанелек, Томаса Арслана, Ульриха Келера, Кристиана Петцольда и другие. Это едва ли не единственное в современном кино «коллективное» направление, школа единомышленников, которая занимается отражением реальности в очень интересных формах — формах редукции, пунктира, эллипсиса.

В нашем кино я бы назвал «Трудно быть богом» Алексея Юрьевича Германа — завещание мастера и, на мой взгляд, манифест контркоммуникативной стратегии повествования, то есть очень жесткого конфликта со зрителем.

В канон зрительской классики, думаю, довольно скоро войдет «Горько» Жоры Крыжовникова. При всей моей нелюбви к финалу этой картины, который полностью смазывает тему сепарации — главную, на мой взгляд, в фильме, — нужно признать, что это самая резонансная комедия последних лет. Комедия, как известно, жанр быстро устаревающий, там, как правило, много примет времени, которые актуальны «здесь и сейчас», но в «Горько» на первый план выходит не сиюминутное, а обобщенное, что и может заставить пересматривать этот фильм.

Наталья Серебрякова

«Она» (2013)

Спайк Джонс

Очевидно, что классикой может стать как образцовый фильм в определенном жанре (пример — включенный в каннскую классику в этом году «Терминатор» Джеймса Кэмерона, вершина зрительского культа), так и характерный фильм для определенного автора (пример — мюзикл «Иоланта и вор» Винсента Миннелли, показанный на берлинской ретроспективе в этом году). Классикой также автоматически становится любой фильм-обладатель «Оскара» («Артист» Мишеля Хазанавичуса, «Бердман» Алехандро Гонсалеса Иньяритту) или победитель Каннского кинофестиваля. Например, совершенно спокойно можно предположить, что лет через двадцать получившая в прошлом году каннскую ветку «Зимняя спячка» Нури Бильге Джейлайна окажется в каннской ретроспективе. Данные у фильма соответствующие — это размашистая экзистенциальная притча о гордости и чувстве собственного достоинства, уходящая корнями к русской литературной классике же, окрашенная турецким национальным колоритом.

Однако, классикой иногда становятся и небольшие камерные фильмы, не получившие важных призов, но попавшие в струю ожиданий, как бы это лучше сказать, времени, что ли. Например, я бы очень хотела, чтоб спустя годы новое поколение зрителей посмотрело фильм «Она» Спайка Джонса (2013), грустную историю любви человека к искусственному интеллекту, и поняло, откуда пошла волна дегуманизации отношений. Классический сюжет (любовь человека к роботу) уже не раз обыгрывался в кинематографе, однако у Джонса он приобрел дополнительный важный смысл и массовое звучание в эпоху социальных сетей и общения по интернету. Легко представить, как из этого фильма можно сделать римейк со счастливым концом (влюбленный в ОС встречает в итоге разработчицу этого интеллекта). А также можно приделать сиквел в жанре психотриллера (голос в айфоне начинает преследовать своего владельца, доводя до белого каления). Кроме этого, у фильма «Она» специфический визуальный язык, составляющими которого являются искусственно созданные архитектурные пространства и специально разработанные костюмы. По культовости внешнего вида главный герой Теодор может сравниться с Алексом из «Заводного апельсина» Стенли Кубрика. Цитировать этот фильм тоже легко и приятно, если хочешь говорить о любви. Поэтому вполне вероятно, что какой-нибудь режиссер в будущем захочет украсть пару сцен оттуда и вставить себе в картину (как это делают с фильмами Годара и Антониони). А цитируемость — это один из основных признаков классического фильма.

Евгений Марголит

«Брат» (1997)

Алексей Балабанов

Классика ― это произведение, которое, с одной стороны, воплощает собой эстетические и этические, нравственные нормы для конкретной культуры на протяжении целого ряда эпох, а с другой стороны развивает эти нормы, демонстрируя их с новой стороны. В этом смысле картина «Иван Грозный» Эйзенштейна ― образцово-показательная.

Был случай со знаменитым поэтом и эссеистом Полем Валери, которого спросили, кто по его мнению является крупнейшим поэтом Франции. Валери ответил: «Увы, Гюго». Валери не принимает поэзию Гюго, но тем не менее должен признать, что это и есть воплощение классической французской поэзии и культуры. Интересно, что «Иван Грозный» на самом деле не был принят и после выхода первой части, и через двенадцать лет после выхода второй. Легче назвать тех, кто сразу принял этот фильм, этих людей совсем немного: Александр Довженко, Всеволод Пудовкин, Александр Солженицын, Надежда Мандельштам.

Вспомните сейчас, что Тарковский, начиная съемки фильма «Андрей Рублев» пишет скандальную статью, где противопоставляет эстетику своей картины эстетике «Ивана Грозного». Тем не менее, на мой взгляд, эстетику «Ивана Грозного» замечательно переосмыслять с точки зрения классической русской культурной традиции. Соответственно, когда Тарковский отрицает эстетику «Грозного», он признает образцовость Грозного. Тарковский как бы отрицает предшествующий опыт, то есть непосредственно тех, кто был оценен перед ним. Порой подобное отрицание носит форму демонстрации, жеста, привлекающего к себе внимание. Когда появляется искусство демонстративно не противопоставляющее себя, а отвергающее любой предшествующий опыт, это всегда похоже на жульничество.

Согласитесь, что сейчас у нас происходит смена эпох, для нас 1990-е годы были четверть века назад. Если брать советский период, то продолжают работать люди, которые еще тридцать лет назад так или иначе уже считались классиками отечественного кино ― Марлен Хуциев, Андрей Кончаловский, Александр Мендадзе. Это все те, кто к началу следующей эпохи, рассматриваются как создатели классических образцов. Если говорить о тех, кто пришел в новую эпоху, то однозначно я могу назвать лишь одного: Алексея Балабанова, для меня это безусловный классик российского кино. Балабанов существует на новом уровне пространства русской классической культурной традиции. Как он ни старался от этого отречься, как ни пародировал зрительский запрос в «Брат-2» и «Про уродов и людей», все же он в традиции русской культуры. Классической картиной однозначно можно назвать «Брат». Кинематограф Балабанова сам по себе ― это явление, развивающее классическую традицию, объединяя этическую и эстетическую норму.

Антон Долин

«Левиафан» (2014)

Андрей Звягинцев

Понятие классики абсолютно субъективно. Все убеждены, что классика ― это некая постоянная величина, но это не так. Для каждого человека классика своя. В разных системах координат вещи могут восприниматься иначе, например, для американской системы существуют свои представления о кинематографе, другие фильмы являются классикой для российского контекста. В отношении литературы нам кажется, что список классики закреплен только потому, что существуют книги, которые давным-давно входят в школьную программу. Всегда остаются авторы, книги меняются, но список классических авторов остается прежним, они и есть классики. Поскольку ни в школах, ни в университетах кино не является обязательным предметом, у нас очевидный концепт классики складывается лишь по части двух режиссеров, которых знают не только в России, но и по всему миру: Эйзенштейн и Тарковский. Они и есть наши единственные и непреложные классики. Все остальное можно поставить под сомнение. Я очень рад, что в этом году Каннский кинофестиваль покажет обе части «Ивана Грозного» Эйзенштейна и дебютную картину Элема Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Климов ― это режиссер, которого уважают во всем мире, о его существовании, во всяком случае киноведы, знают хорошо. Однако, его фильмов видели мало, в основном это «Иди и смотри» и «Агония», а о раннем его творчестве знают плохо.

Это связано с еще одним печальным обстоятельством: в классические произведения, как правило, больше шансов попасть у серьезных фильмов в жанре драмы, чем у комедии или любых других жанров. Поэтому в мире хорошо знакомы с творчеством Андрея Тарковского, Сергея Эйзенштейна, Дзиги Вертова, Киры Муратовой, Алексея Германа, Александра Сокурова, Ларисы Шепитько, Глеба Панфилова, но про Леонида Гайдая, Эльдара Рязанова или Георгия Данелию некоторые даже не слышали. Для меня авторы-комедиографы советского кино ― это классики, еще настанет время, когда мы их будем открывать не только для всего мира, но и для новых поколений российских зрителей, молодежи, которая слабо их знает.

Поскольку у драм больше шансов стать классикой, то уже сейчас видно, что среди современных режиссеров у Андрея Звягинцева самые большие шансы на то, чтобы через пятьдесят и сто лет его имя знали, хотя его, особенно для европейцев, сложно выговорить. Его фильмы будут изучать, исследовать, находить новые смыслы. Хотелось бы, чтобы он не остался в одиночестве, но и другие имена были рядом. Его фильм «Возвращение» вполне можно назвать современной классикой, но «Левиафан» все же его самый сильный пока фильм, который не забудут.