Политехнический музей привез в Москву, пожалуй, самый популярный проект корейского художника Хюнгко Ли — скелеты Тома и Джерри, Дональда Дака, Гуфи и других любимых героев американских мультфильмов. «Теории и практики» спросили у известного патологоанатома поп-культуры, почему то, что он делает — это искусство, не злоупотребляют ли сегодня художники технологиями и считает ли он, что нас ждет прекрасное будущее

— Почему то, что вы делаете — искусство?

— Я понимаю, почему вы спрашиваете: многие зрители могут подумать, что моя выставка ближе к науке и технологиям, чем к искусству. Но я не стремился специально сделать научный проект, хотя в нем можно увидеть много и медицины, и науки. Трудно сказать, где сегодня проходит граница между наукой и искусством — как в целом в искусстве, так и в моей работе.

— Вам не кажется, что многие художники часто эксплуатируют эту тонкую границу? Очень часто можно увидеть, как за гибридное искусство выдается демонстрация каких-то невероятно сложных технологий.

— Многие художники прибегают к технологиям, но не стоит винить их в этом — мы живем в современном мире. Мне бы не хотелось осуждать коллег, я могу отвечать только за свои работы. Лично я мог бы создать все эти скелеты при помощи 3D-технологий, но я люблю работать руками и прорисовывал их вручную. Это выбор каждого художника.

— В одном из интервью вы говорили, что на вас сильно повлияли Роден и Джакометти.

— Мне очень нравятся эти два скульптора, особенно Джакометти, его работы обладают огромной энергетикой. В зале может стоять только одна скульптура, но этого будет достаточно — она будет излучать такую энергию, что заполнит собой весь зал. У Джакометти был собственный, ни на кого больше не похожий способ изготовления работ — он работал с глиной, и это позволяло ему произвольно добавлять и убирать детали, буквально прилеплять и отлеплять по собственному желанию — поэтому его работы имеют такую энергетику. Роден работал в другом стиле, но он пытался достичь того же в своих скульптурах. Он тоже работал вручную и стремился придать своим работам энергичность, сделать их выразительнее.

— Получается, что вы некоторым образом сохраняете преемственность старого искусства и нового. Но часто новые технологии полностью рвут эту нить. У нас в России директора музеев даже заявляют, что старое и новое — это два кардинально разных типа искусства. Как сохранить связь между ними и нужно ли это тратить на это специальные усилия?

— Конечно, как человек, живущий здесь и сейчас, я выражаю в своих работах прежде всего современные тенденции. То, что было раньше, касается искусствоведов. Они любят делить все на периоды, это их работа в конце концов: находить тенденции и разделять все на эпохи. Сейчас я вижу мир таким и показываю его так, а после меня другие скульпторы и художники будут видеть мир по-другому, этого не избежать. Я не настаиваю ни на какой преемственности, я работаю со своей эпохой, для этого достаточно просто жить в ней. А дальше уже пусть искусствоведы разбираются.

— Ваши скелеты посвящены популярной культуре. Насколько оправданно сегодня обращение к этой тематике? Поп-арт в свое время уже обстоятельно высказался по этому поводу, не делает ли это ваши работы вторичными?

— В поп-арте есть знаменитые фигуры вроде Уорхола и Кунса, они мне нравятся, но я не могу себя причислить к этому направлению. Главное — не судить автора по его отдельным работам. Мне очень не нравится, когда какого-то художника причисляют к очень узкому направлению. Я еще жив и активно работаю! Никто не знает, что я буду делать дальше — я и сам не знаю. Сейчас я создаю скелеты, потом я могу начать делать совершенно другое, и мои прежние работы были далеки от того, что я делаю сегодня. Я все время делаю что-то новое.

© Polytechnic Museum

© Polytechnic Museum

— Даже если так, не упрощает ли популярная тематика ваши работы, не превращаются ли они от этого в развлечение? И не думаете ли вы, что современное искусство стало слишком сложным для зрителя, слишком элитарным?

— Я люблю концентрированное искусство: яркое и с понятной идеей, которая бы сразу приковывала взгляды, с которой не нужно было бы слишком долго разбираться. В художественной литературе мне, например, не очень нравятся романы — я больше люблю стихи, в них в более короткой и сжатой форме выражена суть. Поэтому от мультипликационных героев я попытался взять что-то самое яркое, что-то, что бы передавало всю суть — и от этого ее было бы легче доносить. Людям тоже интереснее встречаться с таким искусством.

— Мой друг-художник просил узнать у вас, не означают ли эти скелеты смерть Америки?

— О, мне бы не хотелось выражать личное мнение по поводу Америки — хотя европейская культура мне намного ближе. Каждый человек видит в этих скелетах что-то свое — кому-то они интереснее рассматривать их с чисто анатомической точки зрения, кто-то, как вы, связывает их со смертью. В них заложено много смыслов и пусть каждый решит для себя сам.

— Как вы думаете, что подумают археологи будущего, когда их раскопают?

Ну, я точно не могу отвечать за результат — кто же знает, что они подумают! Определенно могу сказать только то, что в работах действительно есть что-то научное. У меня даже был совместный проект с музеем естественных наук в Швейцарии, где мои работы выставляли наравне с настоящими скелетами. Так что у науки есть интерес к моим работам.

— Ваши проекты с человеческими лицами и мимикой исследуют границу между человеком и машиной, живым и неживым. Насколько она очевидна сегодня — особенно в Корее, где все одержимы новыми технологиями?

— Сейчас развивается очень много технологий на границе этого взаимодействия между человеком и машиной. Но мне, если честно, всегда было намного более интересно человеческое тело. Западный человек очень интересуется вселенной, а на Востоке принято считать, что вселенная заложена в человеке, в нас и нашем теле. Перед тем, как переходить к большой Вселенной, нужно изучить микрокосм, свою маленькую вселенную. Мое искусство — именно об этом. Еще я часто задумываюсь о том, что мы привыкли считать человека венцом творения. На этой земле есть много других форм жизни, которые видят мир совершенно по-разному. Как мы видим цвета и как их видит собака — это две большие разницы, и это одно из направлений моей работы — представлять, как другие существа видят мир.

— Вслед за вопросом о технологиях хочется вас спросить: будущее — прекрасно?

— Я очень хочу на это надеяться, но не уверен, что оно будет таким прекрасным. Люди слишком много занимаются разрушением.