В романе Джонатана Коу «Какое надувательство!» редактор объявляет главному герою, писателю-неудачнику Майклу Оуэну, что главный недостаток его книги заключается в отсутствии в ней «сексуального измерения». Литературное произведение, персонажи которого не живут сексуальной жизнью, кажется неправдоподобным, однако изобразить их в пикантных обстоятельствах автору, как правило, чрезвычайно сложно, и позже Оуэн до дна испивает чашу страданий, пытаясь свести в одном эпизоде «пульсирующее мужское естество» и «среднепропорциональные» груди. На примерах романов и рассказов известных литераторов T&P разбираются, какие правила стоит соблюдать писателю, работая над эротическими сценами.

Избегать клише

Джойс Кэрол Оутс, «Делай со мной что захочешь»

«Ощущение, родившееся в ней, было еле уловимым, гораздо более спокойным, чем биение ее сердца, — сладость чистого движения, чистого наслаждения. Все в этом человеке было так напряжено, и, однако же, он, казалось, берег ее, старался сдержаться, казалось, боролся с собой; она дышала неглубоко, словно боялась нарушить установившуюся гармонию, и что-то в ней вдруг взметнулось — само по себе, неожиданно, четко, так поднимается рука в дружеском приветствии; это было что-то несказанное и совершенно для нее новое».

В подавляющем большинстве случаев читатель знает, что такое секс и как им занимаются, поэтому, сообщив, что герой повалил героиню на кровать и начал срывать с нее одежду, автор вряд ли откроет Америку. Однообразные описания, кочующие из романа в роман, нагоняют скуку, даже когда они касаются предмета, будоражащего воображение. Писатель должен быть изобретательным. И если в произведении «он» и «она» сцепились в любовной схватке на лесной поляне, можно попытаться увидеть их глазами, к примеру, сидящую на веточке кукушку, которая заодно отсчитает, сколько лет бедолагам осталось жить. Воспроизвести переживания персонажей, а не то, какие действия и в какой последовательности они совершают. Сосредоточиться на деталях: в «Госпоже Бовари» фраза «Сукно ее платья зацепилось за бархат его фрака» так полно характеризует связь Эммы и Родольфа, что дальнейших пояснений Флобер мог уже и не давать.

Наделять секс дополнительным смыслом

Маркиз де Сад, «Жюстина, или Несчастья добродетели»

«…даже Дельмонс со всем ее искусством не могла вдохнуть жизнь в мужской орган, истощенный прошлыми забавами, и напрасно она сжимала, трясла, сосала этот мягкий инструмент — он никак не поднимался. жертвоприношение состоялось, и роскошный зад Дельмонс принял в себя жалкие дары, предназначенные для хрупкой Жюстины. А та, вернувшись домой, заявила хозяйке, что даже если будет умирать с голоду, она больше не станет участвовать в этом спектакле. Но счастливый и торжествующий порок всегда смеется над бедствиями несчастья; он вдохновляется своими успехами, и поступь его делается тверже по мере того, как на него сыплются проклятия. Вот вам коварные примеры, которые останавливают человека на распутье между пороком и добродетелью и чаще всего подталкивают его к пороку, ибо опыт всегда свидетельствует о торжестве последнего».

Секс как бытовой атрибут жизни персонажей литературного произведения, безусловно, имеет право на существование — правда, в таком случае на нем не следует акцентировать излишнее внимание. Если же роман изобилует эротическими сценами и при этом претендует на то, чтобы быть причисленным к высокой литературе, «обнаженка» должна раскрывать основной конфликт, отражать проблематику книги, служить той или иной философской идее. Скандальные романы маркиза де Сада только на первый взгляд кажутся всего лишь чудовищной мешаниной залитых потом и кровью тел. На деле любая книга французского мыслителя является своеобразным манифестом социального, эротического и этического нигилизма, ставит под сомнение авторитет религии и предвосхищает фрейдизм.

Не идти на поводу у гендерных стереотипов

Дэвид Герберт Лоуренс, «Любовник леди Чаттерлей»

«В ту ночь этот странный мужчина с худеньким телом подростка ласкал Конни как никогда страстно. И все же оргазма одновременно с ним она не достигла. Только потом в ней вдруг разгорелось желание, ее так потянуло к этому детскому нежному телу. И неистово вверх-вниз заходили бедра, а Мик героически старался сохранить твердость не только духа, но и плоти, отдавшись порыву ее страсти. Наконец, полностью удовлетворившись, постанывая и вскрикивая, она затихла».

В конце 1920-х годов роман «Любовник леди Чаттерлей» стал сенсацией не потому, что в нем был воспет диковинный для той эпохи мезальянс, — и даже не в силу предельной откровенности автора. Лоуренс одним из первых в литературе поставил во главу угла женскую сексуальность. Заявил, что женщина может искать в союзе с мужчиной не только душевного единения и устроенного быта, но и удовлетворения своих плотских желаний. «Благодарностью» Лоуренсу послужил грандиозный публичный скандал. Времена, когда идея о том, что соитие приносит одинаковое удовольствие обеим сторонам, повергала общественность в ужас, прошли. Фригидность героини — равно как и холодность героя — должна быть обусловлена сюжетным замыслом, а не укоренившимся в массовом сознании мифом, будто мужчин секс интересует значительно больше, чем женщин.

© Nicholas Mottola Jacobsen

© Nicholas Mottola Jacobsen

Называть вещи своими именами

Джон Апдайк, «Кролик, беги»

«Опускаясь на колени возле кровати, чтобы склониться к ее лицу, он случайно прижался к краю матраса чувствительной обнаженной антенной своей любви, и любовный сок непроизвольно стал сочиться понемногу — совсем как медленно, но верно лезут через край сливки из горлышка бутылки с замороженным молоком. Он отстраняется; стыдливо, украдкой производит серию кое-каких манипуляции, наконец кое-как останавливает непрошеное извержение. Он стоит, прижимая салфетку к своему лицу, будто плачет. Потом подходит к изножью кровати, швыряет салфетку в сторону ванной, сбрасывает белье, ныряет в постель и скрывается в длинном темном пространстве между простынями».

В книге Ди Снайдера «Курс выживания для подростков» есть уморительная сцена, в которой юный Снайдер и его приятель безбожно врут друг другу о своих несуществующих сексуальных победах. Один из них использует жаргонизм «трахнуть», второй — «завалить», и оба понятия не имеют, о каком именно действии на самом деле идет речь. С детства нас приучают к тому, что секс — табуированная тема, а родители и учителя, объясняя, в общем-то, простые процессы, придумывают аналогии и слова-суррогаты — начиная с тычинок и пестиков и заканчивая загадочным «это». Поскольку все писатели когда-то были детьми, поток обтекаемых выражений закономерно вливается в литературу. В первую очередь — в бульварную, с ее бесконечными «вратами любви» и «клубками страсти». Впрочем, даже Джона Апдайка, в чьей прозе мотив секса играет едва ли не ведущую роль, богатейшая лексика порой заводила в дебри словоблудия. Описывая физиологический аспект сексуальной близости, стоит свести к минимуму использование эвфемизмов, призванных заменить понятные всем термины «член», «влагалище», «оргазм». В них нет ничего неприличного, а вот «антенна любви» — это очень, очень смешно.

Не злоупотреблять обсценной лексикой

Генри Миллер, «Тропик рака»

«Наконец блондинка вернулась, но вконец расстроенная. «Она умрет… она умрет!» — рыдала она. Я хотел даже уйти. Как можно спать с женщиной, когда внизу умирает ее мать, может быть, прямо у нас под ногами? «Ну и дерьмо же ты», — подумал я, но решил не торговаться. Ста франков, по словам блондинки, было маловато, однако по ее интонации я понял, что этого хватит за глаза. Теперь с поразившей меня живостью она сбросила кимоно и немедленно оказалась в постели. Едва я обнял ее и притянул к себе, она нажала выключатель, и комната погрузилась в темноту. Страстно обняв меня, она принялась стонать, как это делают все французские шлюхи. Я был в невероятном возбуждении, а непривычная тьма придавала всей ситуации новый, какой-то романтический оттенок. Все же головы я не потерял и, как только смог, проверил, на месте ли мои брюки».

Обилие в книге мата ради мата — как и секса ради секса — непременно заставит издателя крепко задуматься о ее художественной ценности. Зачем, в конце концов, публиковать то, что и так написано на заборе? Безусловно, ненормативная лексика — важная часть языка, имеющая богатейший эмоциональный потенциал. Однако описать половой акт можно, ограничившись цензурными словами, поэтому использование нецензурных должно коррелировать с поэтикой и проблематикой произведения — в противном случае автора обвинят в вульгарности и скудоумии. К примеру, если повествование в романе ведется от лица заключенного, обсценная лексика уместна, ведь она фактически неотделима от тюремной субкультуры. В эталонном «непристойном» романе «Тропик рака» Генри Миллера мат — художественный прием, с помощью которого раскрывается образ протагониста, чья философия свободы личности служит вызовом консервативным общественным устоям.

Не идеализировать героев и обстоятельства

Иван Бунин, «Визитные карточки»

«Она покорно и быстро переступила из всего сброшенного на пол белья, осталась вся голая, серо-сиреневая, с той особенностью женского тела, когда оно нервно зябнет, становится туго и прохладно, покрываясь гусиной кожей, в одних дешевых серых чулках с простыми подвязками, в дешевых черных туфельках, и победоносно пьяно взглянула на него, берясь за волосы и вынимая из них шпильки. Она наклонилась, чтобы поднять спадающие чулки, — маленькие груди с озябшими, сморщившимися коричневыми сосками повисли тощими грушками, прелестными в своей бедности. И он заставил ее испытать то крайнее бесстыдство, которое так не к лицу было ей и потому так возбуждало его жалостью, нежностью, страстью…»

Только в скучных, стереотипных порнографических фильмах сексом позволительно заниматься исключительно пышногрудым блондинкам и загорелым сантехникам. Только в фантазиях экзальтированной барышни соитие происходит на усыпанной лепестками роз постели. Реальность — прозаична. Высокая литература отличается от паралитературы тем, что обычно стремится переосмыслить реальность, а не выплеснуть на бумагу пустые фантазии. Поэтому классики показывают обнаженное тело со всеми его изъянами — равно как и не романтизируют ситуации, в которых это самое тело остается без одежды. Умение признаться себе и читателю в том, что страдающие ожирением мужчины средних лет и прыщавые студентки в рваных колготках тоже испытывают сексуальное желание, безусловно, добавит автору очков и значительно расширит его образную палитру.

© Nicholas Mottola Jacobsen

© Nicholas Mottola Jacobsen

Не быть голословным

Леопольд фон Захер-Мазох, «Венера в мехах»

«И когда она вышла затем из ванны и по телу ее, облитому розовым светом, заструились серебристые капли, меня объял немой восторг. Я накинул простыню, осушал дивное тело — и меня не покидал этот восторг, и то же спокойное блаженство не покидало меня и тогда, когда она отдыхала, улегшись на подушки в своем широком бархатном плаще, и эластичный соболий мех жадно прильнул к ее холодному мраморному телу; нога ее опиралась на меня, как на подножную скамейку; левая рука, на которую она облокачивалась, покоилась, словно спящий лебедь, среди темного меха рукава, а правая небрежно играла хлыстом».

Одна из главных претензий к нашумевшему роману «50 оттенков серого» касалась отнюдь не надуманного сюжета или убогого языка. Взявшись описывать БДСМ-техники, Э. Л. Джеймс не потрудилась глубоко вникнуть в проблему, изучить этику БДСМ-сообщества. Сексуальных практик существует великое множество, и, чтобы посвятить произведение одной из них, вовсе необязательно испытывать ее на себе: в конце концов, Лев Толстой никогда не был молодой женщиной, изменившей мужу, но это не помешало ему написать «Анну Каренину». Вместе с тем, говоря о реально существующем явлении — в том числе, явлении сексуальной жизни, автор обязан соблюдать принцип достоверности. Еще во второй половине XIX века, благодаря глубокому психологизму и дотошному анализу отношений «раб-хозяин», Леопольду фон Захер-Мазоху удалось блистательно обозначить грань между жестокой эротической игрой и насилием над личностью. «Венера в мехах» — шедевр, а «50 оттенков» — унылое «мамино порно», как его справедливо окрестили критики.

Оставлять дверь открытой

Джон Фаулз, «Женщина французского лейтенанта»

«Голова ее запрокинулась назад; казалось, она лишилась чувств, когда он наконец оторвал рот от ее губ. Он поднял ее на руки, перенес в спальню и опустил, почти бросил на кровать. Она лежала в полуобмороке, закинув руку за голову. Он схватил и начал жарко целовать другую руку; ее пальцы ласкали его лицо. Он рывком встал и кинулся в первую комнату. Там он принялся раздеваться с лихорадочной поспешностью — так сбрасывает одежду сердобольный прохожий, завидев в реке утопающего. От сюртука отлетела пуговица и покатилась куда-то в угол, но он даже не посмотрел куда. Он сорвал с себя жилет, за ним башмаки, носки, брюки, кальсоны… жемчужную булавку для галстуха, сам галстух вместе с воротничком… Вдруг он вспомнил про наружную дверь и, шагнув к ней, повернул в замке ключ. Потом, в одной длиннополой рубахе, закрывавшей ноги до колен, бросился в спальню».

В XVIII-XIX веках, дойдя до интимной близости между героями, писатель зачастую ограничивался намеками и лишь изредка позволял читателям заглянуть в священные недра спальни. В те годы общественная мораль была строга, и за излишнюю откровенность автора могли не только подвергнуть порицанию, но и призвать к ответственности в суде. Даже в XX столетии «Над пропастью во ржи» Сэлинджера изымали из американских библиотек за якобы непристойное содержание. И хотя сегодня армия поборников нравственности по-прежнему ведет активные боевые действия, детальное описание полового акта уже вряд ли произведет эффект разорвавшейся бомбы. Поэтому не надо стесняться. К тому же писателю, который собирается утаить от аудитории подробности соития персонажей, стоит задать себе простой вопрос: занимает ли сцена хоть сколько-нибудь значимую роль в повествовании, если ее можно с легкостью спрятать за закрытой дверью?

Писать о любви

Владимир Набоков, «Лолита»

«…ни следа целомудрия не усмотрел перекошенный наблюдатель в этой хорошенькой, едва сформировавшейся, девочке, которую в конец развратили навыки современных ребят, совместное обучение, жульнические предприятия вроде гэрл-скаутских костров и тому подобное. Жезлом моей жизни Лолиточка орудовала необыкновенно энергично и деловито, как если бы это было бесчувственное приспособление, никак со мною не связанное. Ей, конечно, страшно хотелось поразить меня молодецкими ухватками малолетней шпаны, но она была не совсем готова к некоторым расхождениям между детским размером и моим. Но все это, собственно, не относится к делу; я не интересуюсь половыми вопросами. Всякий может сам представить себе те или иные проявления нашей животной жизни. Другой, великий подвиг манит меня: определить раз навсегда гибельное очарование нимфеток».

«Камасутра» называет 64 вида сексуальных искусств, однако это внушительное число несопоставимо с воистину грандиозным количеством форм, которые может принять любовь. Сам по себе секс — набор движений, и для их описания не нужно обладать выдающимся мастерством. Но если в дело вмешиваются чувства, перед автором открывается бескрайнее поле для сюжетных и стилистических экспериментов, а книга, как бы часто ни затрагивались в ней проблемы телесного низа, обретает способность трогать читателя до слез. В конце концов, в «Лолите» потрясают не домогательства стареющего мужчины к «шустрой нимфетке»: роман Набокова — трагическая, полная тоски и отчаяния история любви, которой традиция подарила лишь одно средство выражения — похоть.

Катя Морозова

главный редактор литературного журнала «Носорог»

«Носорог»

К любой эротической сцене в официальных и зарегистрированных издательствах и журналах сейчас будут пристальнее приглядываться из-за сугубо технических моментов: запрет на ненормативную лексику, гомосексуальные сцены и т. д. Но для любого уважающего себя автора это не должно быть преградой. В вопросе с эротическими сценами самым трудным моментом может стать язык. Обычно эту проблему решают примерно так: обсценная лексика, медицинская терминология и набор штампов из женских романов. Очень советую избегать таких простых и прямых путей.

За себя могу сказать: я бы приняла к публикации эротический рассказ. В пространстве литературного журнала любой жанр имеет право на существование, особенно, если он дополнит смыслами другие тексты номера. На данный момент мне кажется, что с большим интересом я отнеслась бы к эротическому рассказу-стилизации, хорошо сделанному, разумеется. Что-нибудь под рассказы из «Книги Маркизы» или под роман Клеланда «Фанни Хилл».

© Nicholas Mottola Jacobsen

© Nicholas Mottola Jacobsen

Если говорить о классике, то в связи с эротическими и порнографическими сценами, в первую очередь, вспоминаешь что-нибудь из Маркиза де Сада и, конечно, «Любовника леди Чаттерлей». Но мне хочется выделить гораздо менее очевидные сцены. В самом начале третьего тома прустовского «В поисках утраченного времени» описывается подсмотренная рассказчиком сцена свидания барона де Шарлю с портным Жюпьеном. Сначала он (рассказчик) наблюдал, как герои присматривались друг к другу и «кокетничали» — «как орхидея с ниспосланным ей самой судьбой шмелем». Последующие события остались вне поля зрения Марселя, и непосредственно саму любовную сцену он мог только слышать. Этот эпизод, как будто бы скупой на подробности, необходимые для любовной сцены, при этом очень волнует. Мы ничего не видим глазами автора, но оказываемся в позиции подслушивающего. Любовники вопят, словно причиняют друг другу нестерпимую боль, и Пруст заверяет нас, что «наслаждение так же шумно, как и боль».

Еще одна примечательная сцена — уже из современного романа: «Искупление» Иэна Макьюэна. Возможно, многим эпизод в библиотеке, в котором главные герои впервые говорят о своих чувствах и тут же бросаются друг на друга с поцелуями, известен по экранизации. Начинается сцена почти на грани фола: «Когда же кончики их языков робко соприкоснулись, она издала вздох изнеможения». Но пока герои учатся поцелуям и первым прикосновениям, словно нарочито безыскусный язык повествования постепенно превращается в уверенную прозу Макьюэна, играющего в Вирджинию Вулф. Дальше следуют несколько красивейших страниц о том, как люди впервые любят телом и глазами и перестают слышать — в отличие от героя Пруста, который только слышит сцену любви — мир вокруг себя. Особую важность этой сцене придает еще и то, что, по сути, это точка невозврата для героев. Кому известен сюжет, помнят: младшая сестра героини застукает любовников, подумает, что происходит совсем не то, что есть на самом деле, и разрушит им жизни.

Для начинающего писателя, который собирается взяться за эротическую сцену, могу предложить один рецепт: открыть хрестоматийную работу Роберта Ван Гулика «Сексуальная жизнь в древнем Китае», начать читать, параллельно выписывая из текста все переведенные на русский слова, которыми в Китае — весьма поэтически — называли половые органы, половой акт и, вообще, что-либо связанное с частями тела человека («нефритовый стебель», «яшмовые ворота» и т.п.), выучить получившийся список наизусть и никогда не использовать эти слова в литературном тексте (если это, конечно, не будет намеренным ходом, стилизацией или пародией).