Политолог Ирина Соболева рассказывает о разных способах исследования протестов, притворной любви к властям, конформизме в «Матрице» и «Гарри Поттере», и о том, как и зачем российскому студенту стоит ехать на PhD в американский университет.

Где училась: с отличием закончила бакалавриат и магистратуру факультета прикладной политологии НИУ ВШЭ и получила степень MPA в Лондонском Университете Метрополитен. В настоящее время завершает кандидатскую диссертацию «Влияние электорального протеста на политическое участие в авторитарном режиме» и работает над PhD в Колумбийском университете, Нью-Йорк, США.

Чем занималась: Работала научным сотрудником в Лаборатории политических исследований НИУ ВШЭ, преподавателем в НИУ ВШЭ, приглашенным преподавателем на Факультете политических наук и социологии в Европейском Университете в Санкт-Петербурге, была приглашенным ученым в Университете Эмори (США) и Университете Индианы (США).

Организовывала научные семинары и конференции по методам политологических исследований. Автор 34 научных публикаций. Публиковала авторские колонки в «Новой газете», на Slon.ru и Полит.ру, читала публичные лекции о протестной активности россиян.

В настоящее время участвует в ряде российских и международных исследовательских проектов, пишет книгу о факторах участия в политических протестах.

Что исследует: политические протесты, факторы вовлечения в политическую активность, революции и социальные движения, психологические механизмы господства и подчинения.

В политологию я пришла очень смешно. В 10 классе я победила на научном конкурсе по истории с работой, сравнивающей стратегии российской модернизации в конце XVII — начале XVIII вв. Тогда мне сказали, что мое исследование является скорее политологическим, чем историческим. Я напряглась, потому что была приличным человеком и развратного слова «политология» никогда не слышала. Чтобы разобраться, пришлось поступить в НИУ ВШЭ. Там про политологию слышали, и даже немного ее делали.

В НИУ ВШЭ я познала как минимум две истины. Во-первых, разделение наук уже давно не актуально. Никогда не спрашивайте у социального ученого, кто он по диплому, спрашивайте тему его научных интересов. Во-вторых, политология в России почему-то окружена ореолом мистики и эзотерики. В одной своей колонке я называю ее «новой буржуазной лженаукой». Считается, что власть — это нечто сакральное, исследовать ее нельзя, можно только наблюдать, не препарируя. Люди боятся отвечать на «политические» вопросы, ученые боятся писать на острые темы. Частично это наследие ГУЛАГа, живая культурная память страны, в которой было репрессировано огромное количество граждан. Частично — новый авторитаризм, фальсификация предпочтений, боязнь поплатиться за свои взгляды. Интересно, что чувство сакральности политического гораздо сильнее у тех, кто поддерживает власть. «Это норма» — страх и большая дистанция власти являются причиной лояльности. Но ученым такая неготовность общества к самоизучению и интроспекции доставляет немало проблем.

Например, опрашивать население в авторитарных обществах довольно тяжело. Люди одновременно жалуются на плохую жизнь и при этом, на всякий случай, хвалят власть. Толку от таких опросов мало. Мы изучали, как люди оценили работу властей по тушению пожаров летом 2010 г. Высказывались экспертные оценки, критически оценивающие как расформирование Гослесоохраны лесхозов, так и качество работы МЧС в ходе тушения пожаров. Жители сгоревших деревень, однако, сделали обратные выводы. Те, кто пострадал от пожаров, выказали большую любовь к власти, чем те, кого огонь не затронул. Вину за пожары жители приписали местным властям, проискам террористов и козням американцев, а благодарность направили в Кремль. Тот факт, что местные власти практически не имеют ресурсов для выстраивания системы предотвращения пожаров, а кодекс меняли именно в Москве, остался для них несущественным.

Другая аналогичная история — принятие законов о «пропаганде гомосексуализма среди несовершеннолетних». Мы изучали, заставили ли эти законы как-то поменять свое поведение представителей ЛГБТ. К моему удивлению, наибольший процент наших респондентов (а изучали мы преимущественно гомосексуалов) согласились с политикой властей. То есть лесбиянки и геи сочли, что ненависть общества к ним — это их собственная проблема. Совершенно нерациональное поведение, которое обусловлено желанием фальсифицировать собственные предпочтения и подстроиться под большинство (и глубинным страхом и нежеланием нести издержки нон-конформизма).

Почему фальсифицировать предпочтения плохо? Потому что в ситуации отсутствия достоверной информации любая политическая система начинает давать невменяемые приказы. Нарушается обратная связь, и власть начинает воевать с пармезаном и стоматологическими инструментами вместо бедности и беззакония. Более того, деградируют и горизонтальные связи. Люди самоустраняются от управления собственным подъездом, отучаются доверять друг другу и совместно контролировать чиновников, коррупция пожирает возможный рост ВВП, расходование национальных ресурсов проходит неэффективно.

Казалось бы, при чем тут откровенное высказывание мнения? При том, что с него начинается родина. В смысле, современное общество может стать конкурентноспособным и эффективным, если находит комфортные для себя пути «инкорпорирования инаковости». Проще говоря, если вы пытаетесь искусственно все унифицировать, вы теряете иммунитет на глобальном рынке. Дальше все равно придется инаковость признавать, но стоить это признание будет сильно дороже.

Как можно было догадаться, конформизм и нон-конформизм — это мои ключевые исследовательские интересы. Я не очень люблю minorities studies — ровно потому, что совершенно любого человека можно отнести к меньшинству (аналогично всех можно сиюминутно объединить в большинство). Но мне важно понять, как именно особенные группы — ЛГБТ, средний класс, протестующие на митингах — определяют себя в публичной политике.

Для рассмотрения этой проблематики мне приходится воевать на трех фронтах: сравнительной политологии, социальной психологии и политической экономии. В каждой литературе есть свои стереотипы. Человеческая конформность, готовность подчиняться социальным нормам, часто понимается как стадное чувство, гарантирующее стабильность власти. Предполагается, что те, кто поддерживает режим, это такие безвольные овечки, а все оппозиционеры спят на гвоздях и ломают систему. На самом деле, все гораздо сложнее. Нео, к примеру, был очень конформен, именно это свойство его революционно настроенной души позволило Морфеусу и Тринити так быстро интегрировать его в зионское подполье. Гарри Поттер тоже был исключительно пассивный тип, чувствительный к чужому мнению, но я надеюсь, что карьера в Аврорате пошла ему на пользу.

Я занимаюсь тем, что переворачиваю эти стереотипы наизнанку, показывая, что мы до сих пор недостаточно хорошо понимаем роль конформности в политике. Я исследую протесты, революции и гражданские конфликты в разных политических режимах, отказываясь от категорий власти и оппозиции. Мой главный интерес — измерить и понять, насколько чувствительными являются люди к социальному и политическому давлению. Вовлечение в политику — это сложный процесс, который на данный момент недостаточно хорошо объяснен и изучен. Я изучаю, как неизбывные механизмы нашей психики работают в ситуациях политического протеста и насилия, как опыт протеста меняет работу этих механизмов, и каковы длинные циклы персонального вовлечения в политику. Длинным циклам политического вовлечения на материале российских протестов 2010-х гг. посвящена моя кандидатская в России. Докторская в Колумбийском университете направлена на более глубокое переосмысление того, как мы измеряем конформность в авторитарных режимах. География исследования тоже существенно расширяется.

Мой важнейший исследовательский проект на данный момент — это книга о российских протестах 2010-х гг., которую мы пишем с Региной Смит из университета Индианы. До декабря 2011 г. я плотно следила за движением наблюдателей и экологическими протестами в регионах России, что позволило оперативно переключиться, когда начались протесты против фальсификации парламентских выборов. Мы собрали уникальные по масштабам данные о рядовых участниках протестов, постоянных активистах и организаторах митингов (причем не только протестных, но и поддерживающих власть). Эти данные позволяют не только выделить наиболее преданный электорат власти, но и показать, какие факторы определяют протестный потенциал разных социальных групп. Немного спойлеров — опозиционеры и пропутинцы, соревнующиеся на митингах 2011-2012 гг. оказались очень близки друг другу по социальным и экономическим характеристикам. Основной их раскол был в доверии Владимиру Путину, отношении к честности выборов и оценке курса развития страны. Становится понятным, почему власти так скептически относятся к интернету, повторяя политику Китая в регулировании внутренней сети: оппозиционеры и провластные митингующие пользовались совершенно разными медиа и даже предпочитали разные социальные сети.

Второй проект — это первое русское издание культовой книги Тимура Курана «Частная правда, публичная ложь». Книга рассказывает, как происходит крах режимов, еще вчера покоящихся на заоблачных рейтингах общественной поддержки. Многие данные Куран берет из истории коммунистической системы, а через осмысление этого опыта, на мой взгляд, наше общество еще не прошло. Надеюсь, книга придется по душе не только студентам-политологам, но и широкой аудитории.

И естественно, на стадии активной работы находятся еще несколько исследований, но о результатах говорить пока рано.

Оглядываясь назад, я позитивно оцениваю свой преподавательский и исследовательский опыт в России. Моей целью всегда было приближение академического исследования к реальным проблемам населения и создание плодотворной интеллектуальной среды. К сожалению, академия часто становится семейным бизнесом — административные должности занимаются детьми или родственниками потомственных ученых, которые воспринимают университет как место битвы за ставки и гранты, а не инструмент для продвижения прогресса. Я была и остаюсь аутсайдером, которому приходилось в отсутствии привилегий добиваться своих целей. Для меня академия — это общественное благо и социальный лифт, который должен безукоризненно работать. Будучи преподавателем, я старалась максимально поддерживать выходцев из глубинки, во многом видя в них себя и понимая, какого это — не иметь денег на билет домой, потому что твой дом — в многочасовом перелете от Москвы, а твоя семья не имеет лишних средств. Для меня нет большей радости, чем благодарственные письма от бывших студентов, которые благодаря моим курсам смогли устроиться на хорошие рабочие места и раскрыть свой личностный потенциал. Как исследователь, я выбирала темы, которые многие коллеги считали излишне злободневными. Но на мой взгляд, любая, даже самая микроскопическая, возможность помочь конкретным людям должна ставиться учеными выше собственных амбиций.

Современной политологии в России мешают только предубеждения населения и агрессивная политика в отношении грантов — то же закрытие «Династии» было серьезным ударом по науке. Все остальное есть — и многообразие методов, и отличные идеи. Например, коллеги в Европейском Университете в Санкт-Петербурге, которые малыми, в общем-то, силами умудряются проводить великолепные исследования по политической теории, по сравнительной политологии, по политической социологии и социологии права. Коллеги из Перми и Тюмени исследуют богатый материал региональных протестов, а также делают анализ электоральных авторитарных режимов. В Москве я предсказуемо могу похвалить Вышку — в ней политологическими проблемами занимаются сразу на нескольких кафедрах и департаментах. Помимо НИУ ВШЭ есть блестящие политические антропологи, которых я безусловно отнесла бы к политологическому сообществу, занимающиеся политическим фольклором и антропологией массовых протестов.

Поступление в американскую аспирантуру — это довольно странный квест, в котором личные знакомства и репутация играют большую роль, чем формальные баллы за GRE. Не могу сказать, что мне это безоговорочно импонирует. Однако в целом дискриминации в американских вузах гораздо меньше, чем в российских. За год проживания в Нью-Йорке я лишь один раз столкнулась с сексизмом — и то не от представителей академии. В Москве — во многом в связи со спецификой моих исследований и провокационными исследовательскими вопросами, которые я выбирала — мне часто приходилось встречать противодействие или пренебрежение со стороны старших коллег-мужчин. В такие моменты я перечитывала биографии Элинор Остром или Теды Скочпол — двух блестящих политологов современности — и думала, что ничтожные едкие комментарии, поступавшие в мой адрес, несравнимы с тем невероятным прессингом, с которым они сталкивались в своей карьере. Но отношение к женщинам в российской академии все еще требует наших совместных усилий по улучшению.

Обучение в аспирантуре Колумбийского университета — довольно комфортный процесс. Жестких требований к выбору курсов практически нет. Обязательно нужно взять только линейку методов (количественные или качественные / формальное моделирование / знание языка) и прослушать три из четырех обзорных курса: по сравнительной политологии, американской политике, международным отношениям или политической теории. Остальное выбирается самим аспирантом. Обычно выделяется два idealtypus сценария. Одни аспиранты работают в командах, где профессор дает жесткие указания — какие курсы обязательно прослушать для допуска к исследованию. Другие предпочитают выстраивать индивидуальную траекторию. Свои издержки и выгоды есть у каждой стратегии, и выбор зависит только от вас.

Тем, кто хочет поехать на PhD в США, нужно понимать следующие вещи. Первое — четко определите, зачем лично вам нужна степень американского университета. PhD — это не канал политической эмиграции, не гарантия трудоустройства и не проходной билет в Капитолий. Если перед вами стоят такие цели, лучше найдите другие пути их достижения. Второе — если у вас уже есть степень кандидата наук, вам не нужно ехать на PhD. Публикуйте хорошие статьи и боритесь за позиции постдока или профессора. Не теряйте времени. Программы в США очень растянуты, первые два года занимает учеба, совмещаемая с учебным ассистентством. Если вы только что вышли из бакалавриата и не имеете никакого академического опыта, вам будет интересно. Напротив, если у вас есть исследовательский и преподавательский опыт до PhD — постарайтесь найти курсы, расширяющие ваши навыки. Работа на skill set, набор конкретных навыков, стратегически более выгодна, чем работа на оценки по тем предметам, которые вы знаете и так.

После PhD в хорошем университете перед вами открыты многие пути. Если вы планируете продолжать академическую карьеру, то хорошие публикации и репутация честного исследователя увеличивает шансы быть приглашенным в интересующий вас университет. Можно выбрать неакадемический путь, но к нему нужно готовиться заранее — степень PhD не гарантирует вашей способности решать прикладные проблемы, и не для всех работодателей или партнеров вне академии она выглядит преимуществом. Есть медианный сценарий, кто-то идет в политику, кто-то — в консалтинг. Универсального секрета успеха нет, потому что нет универсального понимания того, что мы считаем успехом. PhD — это просто возможность стать более эффективной и целостной личностью, средство, а не цель.

Сейчас я живу в Нью-Йорке, рядом с главным кампусом Колумбийского университета на Манхеттене. Жизнь в Нью-Йорке очень дорогая и хаотическая. Поэтому он вряд ли подойдет для семей с детьми или для людей, ценящих тишину и личное пространство. Я бы не сказала, что он удобен для размеренного творчества, но он довольно полезен для профессионального развития и карьеры, поэтому на время PhD мы с ним подружились. Мой Нью-Йорк выстроен вокруг дневников Сьюзан Зонтаг, которая определяла его как символический «порт», связывающий европейские идеи и американскую интеллектуальную среду. Это уже не европейский, но еще не американский город, немного застрявший в архитектуре модерна в своей центральной части, китчевый, сложносоставной, дурно пахнущий, такой пьяный матрос-интеллигент, всегда готовый поднять паруса.

Свободное время здесь можно проводить всеми мыслимыми способами, но я предпочитаю архитектурно-ориентированные прогулки или пробежки. 16-18 км, отделяющие меня от южного края Манхеттена — отличное расстояние для размышлений и переключения мыслей. Когда времени нет, подходит восьмикилометровый маршрут вдоль Центрального парка в приятной компании. Студенты и аспиранты могут покупать билеты в Линкольн Центр, Карнеги холл и Бродвейский квартал с существенными скидками.

Книги

Политология увлекательна тем, что полезным чтением в ней могут быть как классические литературные антиутопии а-ля Олдос Хаксли, Джордж Оруэлл или Евгений Замятин, так и многостраничные статистические учебники. С литературной точки зрения, например, грех не читать Питирима Сорокина, Льва Троцкого и Владимира Ленина, а также всю нашу диссидентскую литературу — их редко советуют студентам-политологам, и, на мой взгляд, этот культурный капитал списывается в утиль совершенно напрасно.

Знакомство с академической сравнительной политологией стоит начать с исследований Теда Гарра, Пиппы Норрис, Сиднея Терроу, Теды Скочпол, Карла Боша, Чарльза Тилли, Баррингтона Мура, Элинор Остром, Джима Джаспера, Джереми Вайнштайна, Андреаса Шедлера. Все они на основе богатого эмпирического материала описывали специфику политического вовлечения в протесты, структуру и форму политических организаций, с разных позиций объясняли, почему и как происходит смена политических институтов. И конечно, я приветствую всех читателей нашей монографии с Региной Смит и перевода Тимура Курана.