5 ноября в Сахаровском центре в Москве состоялся показ нового фильма «Сохрани мою речь навсегда» о жизни и смерти Осипа Мандельштама. В ходе дискуссии после просмотра режиссер фильма Роман Либеров, поэт Лев Рубинштейн, историк Наталья Самовер и другие обсудили тему взаимоотношений власти и художника в широком смысле слова. T&P записали основные тезисы этой беседы о голосе времени, постмодернизме и художественных инструментах, которыми пользуются нынешние политики.

Олег Лекманов о Мандельштаме в Кремле

Олег Лекманов, доктор филологических наук, профессор факультета филологии ВШЭ, специалист в области истории литературы Серебряного века

Когда-то на лондонской конференции, посвященной Мандельштаму, Михаил Леонович Гаспаров, один из самых великих филологов, дискутировал с Бродским. И в ответ на какую-то реплику Гаспарова Бродский сказал: «Это же автобиография — то, что вы сейчас говорите про Мандельштама». А Гаспаров ему на это: «Да, мы все занимаемся автобиографиями, когда пишем о каких-то авторах». Все, кто говорит о Мандельштаме, так или иначе говорит в том числе и о себе. И я думаю, что сегодня такое время, что это снова стало актуально.

В 1991 году было столетие Мандельштама. Тогда впервые Мандельштам откуда-то из подполья выпал, и вдруг в Колонном зале в Кремле состоялся вечер Мандельштама. И над сценой висел его портрет, который совершенно ничем не отличался от портретов членов политбюро, которых художники рисовали десятками лет. И от того, что с Мандельштамом продолжают делать, я вполне допускаю, что появится учебник с хрестоматийным параграфом про него. А ведь он в гораздо большей степени, чем многие его современники, сопротивлялся превращению в хрестоматийный глянец. Страшно сопротивлялся. Великий поэт Владимир Маяковский все-таки прекрасно вписался в советскую систему. Анна Ахматова, в общем, тоже: «А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне…» — прекрасные стихи, великие, но с ними Ахматова замечательно вписывается в эту парадигму.

«Мне казалось, что возвращения Сталина никогда не будет»

Мне казалось, что возвращения Сталина никогда не будет, что это невозможно, что столько сделано за эти годы, так старались и так работали разные люди, что стыдно это. И вдруг меня поразило, что Сталин снова возникает, как будто никуда не уходил. Я приезжаю в Оренбург, иду по центральной улице, а там портрет его висит. А в другом городе бюст Сталина ставят сначала во дворе, а когда не видят никакого протеста, переносят на центральную улицу города. У нас короткая память.

Наталья Самовер о голосе времени

Наталья Самовер, историк, эксперт по вопросам культурного наследия

Мне кажется, что заявленная тема — «Художник и власть» — слишком узка и, в общем, даже неинтересна, потому что на самом деле речь идет о том, что художник — это голос времени, а власть — это одно из проявлений того времени, в котором он существует. В какие-то времена голос художника внезапно оказывается очень важен, очень звучен, в какие-то — менее важен, менее звучен. И состав людей, сидящих сейчас за столом, как раз свидетельствует о том, что в наше время голос художника начинает приобретать большую значимость, время начинает говорить в большей степени голосом художника. И Мандельштам в этом фильме — это не собеседник Сталина, не жертва власти, а голос времени.

Роман Либеров о власти художников

Роман Либеров, кинорежиссер

В скверике на углу Старосадского переулка и улицы Забелина, где поставлен бюст Мандельштама, все время бывают пьющие люди — какие-то дембеля, хипстеры рядом и люди бездомные. В общем, любопытное место с точки зрения социальной антропологии. И я уверен, что сейчас, когда государство взяло на себя бремя празднования 125-летия со дня рождения Мандельштама, там наведут порядок, новые лавки поставят. А не секрет же, что большинство этих лавок делается, например, в колониях строгого режима Челябинской области, дизайн там же разрабатывается. И это даже не постмодернизм уже, это «все смешалось».

Сама формулировка «художник и власть» для меня чрезвычайно тревожна. Есть страны, в которых уже столетия вопрос так поставить невозможно, поскольку ситуация, в которой художник ничего не знает о власти и власть ничего не знает о художнике, для них нормальная уже давным-давно. Но всякая власть такой тотемной, авторитарной природы естественным образом стремится к абсолюту. То есть к абсолютной власти над отдельно взятым человеком.

«На нашей короткой исторической памяти все пытались контролировать художника»

В этом смысле любой художник таким же естественным эволюционным образом претендует на власть. Просто это заход с другой стороны. Мандельштам как раз формулировал: «Поэзия — это власть, раз за нее убивают». И в этом смысле в условиях существования той власти, об эпохе которой идет речь, уничтожение художника было психологически единственно возможным ходом. Стремящаяся к абсолюту власть контролирует, скажем, все финансовые потоки, и ее естественное желание — каждый финансовый поток прибрать, под свою эгиду взять. Таким же образом она хочет поступить с художником — что, я надеюсь, невозможно повторить. Но на нашей короткой исторической памяти это все попытались провернуть.

Лев Рубинштейн о постмодернизме в политике

Лев Рубинштейн, поэт и публицист

Я как автор сформировался в те годы, когда формула «художник и власть» была болезненной, и сейчас это снова возрождается. Сейчас искусство становится, как это было и тогда, тем пространством, главным инструментом, при помощи которого осуществляется сопротивление. Я имею в виду не политическое сопротивление, а сопротивление в самом широком смысле, то есть сопротивление общественного организма. Искусство за очень многие годы заработало огромное количество инструментальных возможностей для этого.

«Искусство становится главным инструментом, при помощи которого осуществляется сопротивление»

Мы знаем случаи, когда власть, государство узурпирует, присваивает себе приемы и методики искусства. Самый простой пример: все, что, как мы видим, сейчас в политике, в обществе происходит, это все постмодернизм. Они взяли его и присвоили.

Артем Лоскутов о художественных инструментах

Артем Лоскутов, художник, один из организаторов ежегодных шествий «Монстрация» в Новосибирске и фестиваля некоммерческого кино «Киноварь»

Попытаюсь ответить на вопрос о взаимодействии художника с обществом историей, о которой я недавно узнал. Один из депутатов КПРФ — по-моему, из Комсомольска-на-Амуре, — который активно общается со своей аудиторией в социальных сетях, приглашает избирателей отметить 7 ноября «Монстрацией». У нас тут дороги плохие, давайте о дорогах поговорим и будем говорить на языке, который понятен, на языке, на котором общество нас услышит, на языке, который общество растиражирует, потому что скучные демонстрации надоели, давайте будем ходить веселыми. Вот таким образом некая часть общества этот созданный, предложенный инструмент коммуникации использует. Это может быть депутат-коммунист. Почему бы нет.

Сергей Пархоменко о конкретных историях

Сергей Пархоменко, издатель, журналист, политический обозреватель, идеолог проекта «Последний адрес»

Любой разговор об истории, в том числе о репрессиях, мгновенно переходит на язык энциклопедического словаря. Люди начинают мыслить какими-то миллионами, какими-то огромными статистическими цифрами, они начинают спорить, шесть миллионов или все-таки четыре, или, может быть, десять, и как к этому относиться. И они обсуждают большие исторические тенденции, какую-то геополитику, а нужно вернуться обратно к историям одного конкретного человека, к одному лицу, имени, профессии, датам жизни.

Очень смешная, кстати, есть история, собственно, про Мандельштама внутри проекта «Последний адрес». Нам написали, что в Гагаринском переулке есть новый большой кирпичный дом, на боковом брандмауэре которого есть след от того дома, где жил Мандельштам. Давайте, мол, там повесим памятную табличку. Это, в терминах нашего проекта, и есть последний адрес, потому что это то место, где жизнь кончилась. А дальше начался всякий ужас. Например, знаменитый философ Густав Шпет, арестованный в Брюсовом переулке, прожил после этого 11 лет. Но разве это была жизнь? Его таскали, возили, пинали, перевозили в одну ссылку, в другую, в тюрьму, потом в лагерь, потом обратно. Через 11 лет он умер. И его родственники нам совершенно справедливо сказали, что его последний адрес здесь. По той же логике дом в Гагаринском переулке — это последний адрес Осипа Мандельштама. Огромный дом, как к нему подступиться — непонятно, нужно согласие этого дома. Мы там не знаем ни одного человека. Но в моем фейсбуке 130 тысяч читателей, я там повесил фотографию этого дома, взятую из Google Maps, и написал: дорогие друзья, не знаете ли вы кого-нибудь, кто живет в этом доме или кто там домоуправ, председатель ТСЖ или что-нибудь в этом роде? Через пять минут нашлось десять человек, живущих в этом доме, тысячи человек написали, что кого-то там знают. Но! Быстро выяснилось, что все эти люди, которые с такой активностью откликнулись на мою просьбу, не отличают Мандельштама от Мейерхольда, они совершенно слились в их головах, и, в общем, им все равно. Потому что они знают, что это что-то хорошее, человек жил в их доме или на месте их дома. Есть общий образ важного для нашего прошлого, для нашего искусства и для нашей истории человека, с которым как-то ужасно поступили. И они с большой живостью бросились нам помогать.

«Нужно вернуться обратно к историям одного конкретного человека, к одному лицу, имени, профессии, датам жизни»

Или есть, скажем, история Веры Семеновны Морозовой, которая 40 лет была монахиней Страстного монастыря. Советская власть разрушила Страстной монастырь, и Вера Семеновна Морозова поселилась в доме на улице Палиха, недалеко от туберкулезного диспансера, и стала работать там санитаркой. Через шесть лет после этого ее арестовали за религиозную пропаганду и расстреляли. История Веры Семеновны Морозовой сметает все на своем пути. Выясняется, что она останавливает все разговоры, она прекращает все сомнения, она валит любого человека, который пытается нам что-то объяснить про победу в войне, индустриализацию, коллективизацию, противостояние фашизму, поднятие из чего-то куда-то, — ничего не остается. Вера Семеновна Морозова обладает абсолютной разрушительной силой для всей этой идеологии, она всех давит одним движением. И это показывает, что все-таки живые люди нас интересуют и живые люди интересуют других живых людей. И другой аргументации, сильнее этой, нет.