Литературный критик, журналист, теле- и радиоведущий Константин Мильчин начал читать курс, посвященный современной российской и иностранной литературе: с 90-х годов и до наших дней. «Теории и практики» узнали у него, зачем читать современную литературу, если есть Толстой, почему важно изучать творчество Сергея Минаева и Оксаны Робски и почему писателям из России больше никогда не дадут Нобелевскую премию.

— Начнем, наверное, с самого общего вопроса: зачем вообще нужно изучать современную русскую литературу, если у нас есть Толстой?

— А зачем изучать Толстого, если есть Гомер? Во-первых, Толстой рано или поздно закончится, даже если читать все его письма и комментарии к ним. Достоевский тоже ограничен в количестве томов, в то время как русский роман продолжается. Может быть, Толстой и отвечает на все глобальные вопросы, но на вопросы повседневные он отвечает только применимо к определенному контексту. Кроме того, если хочется узнать что-нибудь о Толстом, нужно читать, например, Павла Басинского, а это уже современная русская литература.

— Тогда более частный вопрос: почему вы поделили ваш курс на главы в два года? Это маленький цикл жизни русской литературы?

— С одной стороны, это самое простое деление. С другой стороны, в каждом году можно выделить ключевые события, писателя, который особенно громко прозвучал, или жанр, который внезапно появился. Какое-то общественное потрясение, которое не могло не отразиться на литературе. Это самое ленивое деление, но в нем есть своя внутренняя логика: пытаешься рассказать не только о скандале или об открытии, но и посмотреть более глобально, увидеть, что было вокруг. Попытаться рассказать о литературе последовательно было прежде всего интересно мне самому: я пришел поспорить, что русская идея имеет достаточную глубину во времени. И на первом занятии мы об этом поспорили.

— Почему вы решили говорить не только о высокой литературе, но и о низкой? Как в вашем курсе оказались Гришковец и Робски?

— Высокая и большая литература не справилась с той задачей, которую на нее возлагали, — а во многом у нее был карт-бланш на общественные изменения. В конце 80-х и начале 90-х писателей действительно слушали, на лекции собирались огромные аудитории; когда Солженицын ехал по России, его встречали толпы. Но литература не задалась никакой социальной инженерией, не изобрела нового человека, не справилась с задачей. А литература горизонтальная и низкая взяла на себя эту задачу: по мере того как выходили романы сначала Робски, а потом Минаева, повышалось благосостояние среднего класса, и все люди читали эти книжки просто потому, что они описывали, как этот класс устроен. Можно сказать, что низовая литература в России взяла на себя важную функцию: она описывала мир среднего класса. Во Франции или в Англии это было не обязательно, там и так все было понятно.

© Анна Груздева / Siburbia.ru

© Анна Груздева / Siburbia.ru

— И что же, Робски войдет в учебники? По ней будут анализировать быт Москвы 2000-х годов?

— В учебники не войдет. Но для историков повседневности фельетоны и низкие жанры — это самое любимое, неистощимый источник вдохновения и деталей. Париж времен Реставрации и Июльской монархии удобно описывать не только на основании высокой прозы вроде Бальзака, но и на основании зарисовок тех времен и фельетонов.

— Как вы думаете, почему эти большие ожидания от литературы 90-х провалились?

— А почему все повалилось в 90-е, строго говоря? Почему мы думали, что начнем жить свободно, богато и дружить со всем миром? Это сложный вопрос, он выходит за пределы русской литературы. На каком-то этапе мы жили относительно свободно, на каком-то — относительно богато, на каком-то мы дружили со всем миром, но это пришлось на разрозненные периоды времени. Строго говоря, в 90-е все ожидания не оправдались, если мы говорим о массовых ожиданиях.

— Вы думаете, российская публика в целом недооценивает свою литературу?

— Скорее переоценивает. Повторю еще раз: у нас на литературу возлагаются слишком большие ожидания, литература играет роль и парламента, и суда. От литературы у нас слишком многого требуют и ждут, у нас слишком завышенные представления о ней. А литература никому ничего не должна.

— Чего тогда нужно ждать от литературы?

— Литература должна давать пищу для ума. Это доступное всем развлечение, которое еще и занимает твой мозг, поэтому единственное, что должен писатель, — это заставить человека думать. Чем лучше писатель, тем больше он заставляет человека думать, и для этого есть миллион разных способов. Идеи можно передавать просто и сложно, сюжетом или прямыми мыслями. Толстой в «Войне и мире» все подробно объясняет, а Достоевский работает по-другому — сюжетом и спорами героев. А постмодернистская литература выворачивает все наизнанку. У Сорокина нет прямого высказывания; у Пелевина его так много, что приходится думать, что же именно он хотел сказать. Любая хорошая литература должна заставлять думать, но при этом она может еще и развлекать. Это тоже не стыдно.

— У вас есть соображения на тему того, как нужно пересмотреть школьную программу?

— У меня есть давняя идея, что в школьной программе должна быть история кино. Одна из функций литературы в школе, помимо знакомства с шедеврами мировой литературы и обучения настоящему языку, это еще и искусство коммуникации. Когда мы читаем письма Татьяны к Онегину и наоборот, то, строго говоря, учимся писать письма. Для людей нового поколения кино — ровно такая же коммуникация, как и литература. Может быть, этот бум прошел, но он может снова появиться.

— А из литературной программы вы кого-нибудь убрали бы?

— Я очень не люблю Тургенева и с удовольствием заменил бы его на Лескова. А у Гончарова оставил бы один роман, а не два. В школьной программе есть и «Обломов», и «Обыкновенная история», а «Обрыва» почему-то нет. Я бы, например, оставил «Обломова» и включил «Фрегат „Паллада«», чтобы показать, что у нас всегда умели писать нон-фикшн.

— А кого добавили бы?

— Мне кажется важным показать литературу разных народов России, чтобы школьники имели представление о том, что у татар есть свои национальные поэты, а у якутов — замечательный эпос. Это очень важно для собирания страны и поддержания ее в собранном состоянии — хотя, конечно, может вызвать и конфликты, и агрессию. Может быть, об этом нужно говорить на уроках географии, а не литературы. Об этом нужно серьезно подумать.

— А из самых современных — Сорокин, Пелевин?

— Пелевин, безусловно, войдет в школьную программу; с Сорокиным сложнее: это литература, которую может быть сложно рекомендовать читать детям. С другой стороны, что школьник понимает об Анне Карениной? Это роман про взрослую жизнь, про взрослые проблемы. Я искренне верю, что Прилепин попадет в школьную программу, а вчера на лекции я вообще сказал, что, может быть, он еще и станет императором.

© Анна Груздева / Siburbia.ru

© Анна Груздева / Siburbia.ru

— Роман Волобуев в интервью журналу «Сеанс» сказал, что Cahiers du Cinéma и вся французская критика расцвели на французской «новой волне». Критика — штука прикладная, и в России по факту критики нет, потому что кино как такового нет. Что бы вы сказали в этом контексте про литературу, про состояние критики и литературы сейчас?

— Критиков сейчас не очень много, но слушают ли их? Ко мне на лекцию пришло сто человек: получается, что я кому-то нужен. Конечно, был момент в начале 90-х, когда критики и писатели имели огромное влияние, газета «Литературное обозрение» выходила миллионным тиражом. Сейчас тиражи падают у всех, а в СМИ критика существует ровно потому, что считается приличным иметь книжную рубрику. Это хорошее положение дел или плохое?

— Как вы видите будущее профессии: нужны ли будут критики, если каждый успешно справляется с этой задачей сам в своих социальных сетях?

— Вечный вопрос. Социальные сети принесли в мир профессиональных оценщиков депрофессионализацию, но дальше мы видим странный процесс: либо человеку это надоедает, либо из него получается профессионал. Паблик «Зеленая лампа» — это профессиональная критика или непрофессиональная? По факту уже даже более профессиональная, чем многие мои коллеги. Диплома критика не существует: я историк по образованию, а среди моих коллег есть и технари каких-то страшных профессий, они тоже хорошие профессионалы.

«У нас литература играет роль и парламента, и суда: от нее слишком многого требуют и ждут, у нас слишком завышенные представления о ней»

Понятно, что ты не можешь стать критиком, не читая литературу, не понимая, как она устроена. Это же, наверное, верно и про кино: далеко не у всех критиков есть профессиональное киноведческое образование. По факту для того, чтобы стать книжным критиком, нужно прежде всего любить читать и этим регулярно заниматься с детства. Да, хорошо получить какое-нибудь гуманитарное образование, но это не обязательно.

— Зачем вообще нужна критика?

— Для одной моей радиопередачи я придумал такое объяснение: где-то есть читатель, он тоскует, а с другой стороны города тоскует книга. Если их соединить, то всем будет лучше. Критика может решать глобальные проблемы, формировать вкусы поколения, но в первую очередь важно помочь читателю и книге встретиться.

— Вам всегда есть что сказать по поводу той или иной книги?

— Если ты пишешь текст, который писал сотни раз до этого, то это плохой текст: он должен быть прежде всего тебе самому интересен. И это не так просто. Самый трудный день в году для литературного критика — день вручения Нобелевской премии. В этот день мне иногда кажется, что премию получаю я: звонки раздаются раз в полчаса, и в ответ каждый раз нужно придумывать и говорить что-то новое, другими словами.

— Самый интригующий вопрос из синопсиса ваших лекций — как раз про Нобелевскую премию. Вы обещаете рассказать, почему русским писателям не дадут Нобелевскую премию, — и почему же?

— Можно считать, что у нас какому-то писателю в этом году дали Нобелевскую премию, хотя непонятно, насколько она русский, насколько она писатель. Моя позиция по этому вопросу заключается в том, что премию дали за советскую литературу: отчасти это подтверждает мой тезис, что мы никому не интересны, потому что мы уперлись в 1991 год. Вся русская литература — и либеральная, и почвенническая, и думающая — пытается ответить на вопрос, что же случилось с нами в 1991 году. А Алексиевич начала раньше, она произрастает из советского времени, и этот вопрос ее волнует намного меньше. Она больше занимается тем, что случилось в 1985-м, в 1955-м.

— Что нужно, чтобы все сдвинулось?

— Виктор Топоров, замечательный санкт-петербургский критик, говорил, что нужна война, чтобы что-то сдвинулось. Война идет уже полтора года, но ничего не происходит. Я вчера рассказывал о нескольких сильных текстах про войну на юго-востоке Украины, там есть интересные образы, но это скорее журналистские публицистические тексты. Был прекрасный репортаж человека, который перемещался в багажнике машины в противотанковом отряде, или история про военного, который после боя читал стихи Веры Полозковой. Ни то ни другое не является ни Хемингуэем, ни Ремарком, ни Виктором Некрасовым, ни Бондаревым. Трудно сказать почему — может быть, должно пройти время. По итогам чеченских войн у нас есть как минимум Бабенко: у него есть стиль, интересная манера описывать свой военный опыт, но классиком он не стал. Хотя мне кажется, что у него есть задатки настоящего писателя, который видит происходящее не как журналист, но писатель: сразу же осмысливает события, упаковывает их заново. Проблема заключается в том, что для того, чтобы попасть в историю, нужно написать роман, а русский роман находится в печальном состоянии. Романы у нас не пишут: появляются хорошие книги, но среди них нет великих романов. Спрашивать о том, когда они будут, все равно что спрашивать о ценах на масло. Мой ответ — не знаю. Я просто надеюсь, что они когда-нибудь будут.