Все знают, что такое русский мат. Кто-то сможет наизусть воспроизвести казачий матерный загиб, а кому-то для прояснения значения придется обратиться к знаменитому «Словарю русского мата» Алексея Плуцера-Сарно. Однако для многих история возникновения русского мата остается загадкой за семью печатями. Как мат связан с индоевропейской мифологией, кто имеется в виду под «матерью» в матерном языке и почему на нем раньше общались только мужчины — в материале T&P.

«Мифологический аспект русской экспрессивной фразеологии»

Б.А. Успенский

Работы Б.А. Успенского, проливающие свет на происхождение русского мата, стали классическими. Исследуя данную тему, Успенский упоминает о ее крайней табуированности, в связи с чем в литературной традиции разрешаемыми могут считаться лишь «церковнославянизмы типа совокупляться, член, детородный уд, афедрон, седалище». В отличие от многих западноевропейских языков, прочая «народная» обсценная лексика в русском языке фактически является табу. Именно поэтому матерные слова были изъяты из словаря Даля, русского издания «Этимологического словаря» Фасмера, сказок Афанасьева; даже в академических собраниях сочинений Пушкина матерные выражения в художественных произведениях и письмах заменяются многоточиями; «Тень Баркова», известная обилием матерных слов (напр.: Уж ночь с *** [похотливою] луной / На небо наступала / Уж *** [падшая женщина] в постеле пуховой / С монахом засыпала) вообще не печаталась во многих собраниях сочинений. Такая табуированность мата, затрагивающая даже профессиональных филологов, связана, по мнению Успенского, с «целомудрием цензоров или редакторов», а Достоевский говорит даже о целомудрии всего российского народа, оправдывая обилие матерных слов в русском языке тем, что, в сущности, они не всегда означают что-то плохое.

Изображения крестьян XII–XIV веков: крестьянин ...

Изображения крестьян XII–XIV веков: крестьянин за работой; отдыхающий крестьянин; игрища

Действительно, мат может служить и дружеским приветствием, и одобрением, и выражением любви. Если он так многозначен, то возникает вопрос: откуда же появился мат, каковы его исторические корни? Теория Успенского предполагает, что когда-то мат имел культовые функции. В доказательство этого можно привести примеры матерных слов и выражений из русских языческих свадебных или сельскохозяйственных обрядов, в которых мат мог быть связан с культами плодородия. Интересно, что русский филолог Борис Богаевский сопоставляет русский мат с греческим сквернословием земледельцев. Христианская же традиция запрещает матерную ругань в обрядах и быту, ссылаясь на то, что она «позорная лая» оскверняет душу, что «еллинское…словие» [словоблудие] — это бесовская игра. Запрет русского «срамословья», то есть матерной лексики, был напрямую связан с борьбой православия против языческих культов, в которых она использовалась. Смысл запрета становится особенно понятен ввиду того, что матерная брань «в ряде случаев оказывается функционально эквивалентной молитве». Найти клад, избавиться от болезни или козней домового и лешего в языческом мышлении можно было с помощью мата. Поэтому в славянском двоеверии часто можно было найти два параллельных варианта: или прочесть перед нападающим чертом молитву, или выругаться на него матом. Находя корни русского мата в языческих ритуальных заклинаниях и проклятиях, Успенский связывает так называемую главную формулу русского мата («*** твою мать») с архаическим культом земли.

Един человек одноважды в день по-матерну избранится, —

Мать сыра земля потрясется,

Пресвятая Богородица с престола сотранется

В связи с двоеверческими славянскими представлениями о «трех матерях» — матери-земле, Богородице и родной — мат, направленный на оскорбление матери адресата, одновременно заклинает и сакральных матерей, оскверняя само материнское начало. В этом можно найти отголоски языческих метафор о беременности земли и совокупления с ней; одновременно этим можно объяснить поверье о том, что под ругающимся матом разверзается земля или что ругань может потревожить предков (лежащих в земле).

Прояснив объект матерной формулы, Успенский переходит к субъекту: анализируя формы выражения «*** твою мать», он приходит к выводу, что ранее фраза не была безличной. Осквернение производил пес, о чем свидетельствуют старинные и более полные упоминания матерной формулы: например, «Чтоб пес взял твою мать». Пес был субъектом действия в данной формуле как минимум с XV века во многих славянских языках; таким образом, «песья лая», как издревле называли мат, связана с мифологией собаки, «дана псом». Нечистота пса — древняя категория, предшествовавшая славянской мифологии, но и отраженная в уже более поздних христианских представлениях (например, в рассказах о псеглавцах или преображении киноцефала Христофора). Пес сравнивался с иноверцем, так как у обоих нет души, оба ведут себя неподобающим образом; именно по той же причине духовникам не разрешалось держать собак. С этимологической точки зрения пес также нечист — Успенский связывает лексему «пес» с другими словами индоевропейских языков, в том числе с русским словом «***» [женский половой орган].

Таким образом, Успенский предполагает, что образы пса-осквернителя и матери-земли во фразе «пес *** твою мать» восходят к мифологическому браку громовержца и матери-земли. Сакральный брак, в ходе которого землю оплодотворяют, оскверняется в данной формуле травестийной заменой громовержца на пса, его мифологического соперника. Поэтому матерная фраза становится кощунственным заклинанием, оскверняющим божественную космогонию. В более поздней народной традиции этот миф редуцируется, и мать-земля становится матерью собеседника, а мифологический пес — обычной собакой, а потом фраза и вовсе обезличивается (глагол «***» [вступать в сексуальные отношения] может соответствовать любому лицу единственного числа).

На глубинном (исходном) уровне матерное выражение соотнесено, по-видимому, с мифом о сакральном браке неба и земли — браке, результатом которого является оплодотворение земли. На этом уровне в качестве субъекта действия в матерном выражении должен пониматься бог неба, или громовержец, а в качестве объекта — мать-земля. Этим объясняется связь матерной брани с идеей оплодотворения, проявляющаяся в частности в ритуальном свадебном и аграрном сквернословии.

«О матерщине, эмоциях и фактах»

А.А. Беляков

А.А. Беляков, ссылаясь на легенды русского фольклора, возводит происхождение мата к мифу о «славянском Эдипе»: однажды мужчина убил своего отца и осквернил свою мать. Затем он дал «матерную формулу» своим потомкам — для того, чтобы навлекать с ее помощью на противников проклятия предков или призывать предков на помощь. Беляков соглашается с тем, что более глубокие корни этой легенды находятся в ранних языческих культах, связанных с почитанием «матери сырой земли и идеей ее оплодотворения».

«Ненормативный анекдот как моделирующая система»

И.Г. Яковенко

«Домострой»

«Домострой»

И.Г. Яковенко в своей статье о мате отмечает, что традиционная культура, патриархальная по своему складу, склонна профанировать роль женщины. Именно этот мотив мы видим в матерных формулах — почти всегда они связаны с грубыми образами насилия над женщиной. Яковенко противопоставляет «знак высшей опасности» («…» [женский половой орган], женское начало) мужскому фаллосу, «знаку-защитнику», приводя в пример множество матерных выражений. Как оказывается, женских обсценных формул гораздо меньше, чем мужских; более того, женская парадигма носит окраску чего-то убогого, ложного, имеющего отношение к несчастью, воровству, лжи («…» [конец], «…» [украсть], «…» [врун]), в то время как мужская парадигма мата отсылает к табуации или опасности. Вредоносный характер женщины, воспринимаемой через женский символ, вагину, подчеркивается в многочисленных пословицах и поговорках, сказках и легендах: мы можем вспомнить приводимые В.Я. Проппом представления о «зубастой вульве», с которой герой-мужчина должен был бороться.

Русский мат — форма бытования языческого сознания в монотеистической культуре

В дальнейшем традиция говорения на матерном языке из языческих культов перешла в русское скоморошество, с которым государство активно боролось начиная с XVII века. От почти исчезнувших скоморохов, тем не менее, традиция перешла в лубок, кабацкие песни, петрушечный театр, к ярмарочным зазывалам и так далее. Табуированная лексика патриархального и языческого периода русской культуры продолжила жить в несколько иных формах.

«Русский мат как мужской обсценный код: проблема происхождения и эволюция статуса»

В.Ю. Михайлин

В работе В.Ю. Михайлина традиция возведения генезиса русского мата к культам плодородия оспаривается; несмотря на то что Михайлин во многом согласен с Успенским, он предлагает существенную доработку его теории и рассматривает историю мата от языческих культов до современной дедовщины. Связь теории «основного мифа» Топорова — Иванова с мифологическим противником громовержца, псом, его не устраивает: «Позволю себе один-единственный вопрос. По какой такой причине извечный противник громовержца, традиционная иконография которого предполагает в первую очередь отнюдь не собачьи, но змеиные ипостаси, именно в данном контексте принимает вид пса, причем принимает его неизменно и формульно?»

Плодородная земля, как считает автор, не могла ассоциироваться с мужским началом в архаике: это чисто женская территория. Напротив, сугубо мужской территорией считалась та, что имеет отношение к охоте и войне, маргинальное пространство, в котором добрый муж и семьянин готов проливать кровь и грабить, а порядочный юноша, не смеющий поднять взор на соседскую девушку, насилует дочерей врага.

Михайлин предполагает, что на таких территориях мат был некогда связан с магическими практиками мужских военных союзов, отождествляющих себя с «псами». Именно поэтому ругань также называли «песьей лаей»: символически воины являлись воплощением волков или псов. Этим же можно объяснить тот факт, что еще недавно мат был преимущественно мужским языковым кодом.

В индоевропейской культуре каждый мужчина проходил инициацию, так или иначе сопровождающуюся периодом, который можно обозначить как «песья» стадия. Воин-«пес», живущий за пределами домашней зоны, на маргинальной территории, существует вне культуры очага и сельского хозяйства. Он не полноправен, не зрел, обладает «боевым бешенством», частью которого можно назвать и употребление неприемлемого дома мата. «Волкам» и «псам» не место на человеческой территории, для которой одно их присутствие может быть чревато осквернением: соответствующие нормы и формы поведения строго табуированы, а их носители, не пройдя обрядов очищения и не превратившись тем самым из «волков» обратно в люди, не имеют элементарнейших гражданских прав. Они по определению являются носителями хтонического начала, они магически мертвы и как таковые попросту «не существуют».

Таким образом, формула «*** твою мать» в мужских «песьих» союзах была заклинанием, магически уничтожающим оппонента. Такое заклинание символически сравнивало соперника с сыном хтонического существа, отождествляло его мать с сукой и выводило его в исключительно маргинальную, нечеловеческую территорию, где подобный коитус мог произойти. Следовательно, и все матерные слова подразумевают собачьи половые органы и звериный коитус, не имеющий ничего общего с человеческим, происходящим в домашнем пространстве и обрамленному обрядовой традицией и другими знаками культуры.

В дальнейшем чисто мужская природа матерного языка в России переносится на более общий контекст. Начиная с революционных событий 1917 года парадигма языка претерпевает большие изменения. Мат наравне с новоязом становится одним из средств общения патриархальной (хотя внешне и антисексистской) элиты. Сыграли роль и советские лагеря, и повышенный интерес к эксплуатации женского труда — в том числе и в армейских структурах, где мат напрямую наследовал функцию общения архаичных мужских союзов. Поэтому уже вскоре табуирование мата в женской или смешанной среде перестало быть сильным, а затем и вовсе ушло в прошлое. Мужской обсценный код стал всеобщим.