2015-й можно смело назвать годом композиторов и современной академической музыки, которая проникла на территорию музеев, театров, парков и квартир. T&P попросили трех композиторов — Дмитрия Курляндского, Сергея Невского и Сашу Елину — рассказать, как современная академическая музыка вышла из консерватории, а композитор стал исполнителем и куратором.

Дмитрий Курляндский

Композитор, педагог, куратор музыкальных проектов, музыкальный руководитель Электротеатра «Станиславский», художественный руководитель Международной академии молодых композиторов в городе Чайковском

— Когда современная академическая музыка вышла из консерватории и стала звучать на других площадках Москвы?

— Все, что я вижу сегодня, началось 10 лет назад, в 2005 году. Тогда появилось объединение независимых композиторов «СоМа» («Сопротивление материала») — первая инициатива вне институций: Сергей Невский, Борис Филановский, Антон Сафронов, Валерий Воронов, Алексей Сюмак, чуть позже к нам примкнули Антон Светличный, Гоша Дорохов, Володя Раннев. До этого академическая музыка жила только в консерваториях или в Союзе композиторов — кроме фестиваля «Альтернатива», который в то время был уже на последнем дыхании.

— Чем поведение участников «СоМа» отличалось от деятельности композиторов при консерватории? Как современные композиторы проникли в театры — «Гоголь-центр», фестиваль «Территория» и завершенный проект «Платформа»?

— Мы стали создавать информационные поводы — то, чего раньше в нашем академическом сообществе не было. В этом нас стало упрекать поколение постарше: вы такие «медийно ориентированные» и «говоруны», а надо «музыку писать». Мы сделали несколько проектов: «Орфография», «Re:конструкция», «Сопротивление материала» — много говорили, объясняли свои действия и задачи, про нас стали писать, и вскоре новой музыкой заинтересовались театральные и музейные деятели. Тогда — впрочем, как и сейчас — у современной музыки не было своих бюджетов, а у театров и музеев были. В частности, Кирилл Серебренников стал активно вовлекать молодых композиторов в свои проекты — например, фестиваль «Территория», театральные проекты. Марат Гельман открыл Музей современного искусства в Перми премьерой замечательного Гоши Дорохова, которого, увы, уже нет с нами. Композиторское сообщество начало проникать внутрь других сообществ. Первой долгоиграющей институцией для современных композиторов стала «Платформа». Здесь не просто появилась возможность устраивать концерты, но композиторам заказывались новые сочинения — стимулировалось, мотивировалось творчество молодых, за это отдельное спасибо Сергею Невскому. Он гнул линию, чтобы к композитору относились как к полноценному творцу, в том числе и к оплате процесса его труда и результата.

Концерт «Катастрофа» Теодора Курентзиса на&nbsp...

Концерт «Катастрофа» Теодора Курентзиса на «Платформе»

Тем не менее была в этой ситуации и обратная сторона. Музыка оказывалась элементом не совсем музыкальных событий, принципом сотрудничества часто становился компромисс звука и визуального. Иногда синтез был удачным, но иногда кому-то приходилось закрывать глаза, а кому-то — затыкать уши. «Платформа» закрылась по экономическим причинам, но театральная и музейная тусовка к тому моменту нас уже подхватила и увлекла в свои мероприятия.

— Почти все участники «СоМа» учились или стажировались за границей. Какие контакты/отношения были с европейским музыкальным сообществом?

— Русская музыка всегда достаточно регулярно появлялась в программах европейских концертов и фестивалей. Но ситуация заметно активизировалась после 2009 года, когда в Берлине в рамках фестиваля MaerzMusik состоялась серия концертов новой русской музыки. Десятки изданий тогда написали о новом открытии России. Я в тот момент был резидентом Берлинской программы для деятелей искусств, и у меня была возможность организовать эти концерты. Появление «СоМа» взбудоражило и российское композиторское сообщество: возникли группы композиторов «Пластика звука», «Мост», «ОК». Мы как будто разбудили молодых. На волне активизации этих процессов сформировалось новое поколение очень интересных композиторов: Володя Горлинский, Лена Рыкова, Марина Полеухина, Саша Хубеев — здесь можно назвать пару десятков имен. Все они сейчас очень активны на международной сцене новой музыки.

В какой-то момент мне стало интересно наладить и встречное движение. В 2011 году совместно с Московским ансамблем современной музыки я организовал в Пермском крае Международную композиторскую академию — за пять лет там побывало более ста студентов со всего мира, профессорами к нам приезжают классики новой и новейшей музыки — Пьерлуиджи Биллоне, Беат Фуррер, Петер Аблингер, Клаус Ланг, Франк Бедроссян и другие.

— Как вы смогли привезти известных европейских композиторов в городок в Пермской области?

— Я знаком со всеми лично, есть определенная степень доверия. А сейчас все уже нас знают, это профессиональная композиторская академия мирового уровня, наряду с европейскими монстрами — Дармштадтом, Руайомоном, «Импульсом». Уникальность ее еще в том, что у нас учатся и живут бесплатно — все это финансирует Пермский край, городская администрация, Минкульт, французское посольство, Гете-институт и многие другие институции.

«Макс Блэк, или 62 способа подпереть голову рук...

«Макс Блэк, или 62 способа подпереть голову рукой» Хайнера Геббельса в Электротеатре «Станиславский»

— Академия — уникальная история. Чаще всего получается так, что в России композиторы, которые пишут современную музыку, лишены поддержки музыкальных институций. Как ситуация изменила композитора?

— В 90-е мы выходили из консерваторий и попадали в ситуацию разговоров о музыке. Но музыку надо играть. В стране по большому счету было два коллектива, которые вели по-настоящему активную концертную деятельность. На тот момент эти коллективы физически не могли удовлетворить запросы всех композиторов. Люди просто уезжали, потому что их музыку некому и негде было исполнять. В 2000-х, особенно к концу, стали появляться новые коллективы: питерский eNsemble, московский «ГАМ-ансамбль», NoName из Нижнего и некоторые другие, хотя их активность в десятки раз ниже Московского ансамбля современной музыки и «Студии новой музыки», которые по-прежнему играют по 60–70 концертов в год. Пошел обратный процесс, в программы вернулись имена Оли Раевой, Саши Филоненко. Сергей Невский занял очень деятельную позицию на нашей сцене. Тем не менее творческий запрос превышает возможности реализации, музыкантов не хватает, и композиторы сегодня стали играть сами себя. Это совсем новая тенденция. Очень интересная и продуктивная, на мой взгляд.

— Какие возможности и ограничения появились у мультифункционального композитора?

— С одной стороны, расширилась возможность экспериментов: ты не зажат в другом теле и его вкусовых рамках. Кроме того, музыка еще шире разошлась по новым площадкам: это уже не только театры и музеи, но и клубы, квартиры, лофты, заводы, парки, сады. Аудитория заметно расширилась и стала вовлекаться в сам процесс исполнения и даже делания музыки. Исполнять академическую музыку стали в том числе непрофессионалы, что требует поиска новых способов нотации: ты общаешься с людьми, которые нот не читают. Это совсем новый для нас способ бытования музыки. Сначала я смотрел на все происходящее с восторгом, потом с серьезным опасением. Я думал: «Вдруг они, молодые композиторы, стухнут, потому что нет профессиональной, активной, мотивирующей и стимулирующей среды?» Академия в Чайковском, в частности, стала одним из инструментов поддержки в этой ситуации. Это территория профессионального общения не только композиторов, исполнителей, музыковедов и журналистов — к нам приезжают и просто активные любители музыки, электронщики, импровизаторы, им интересно то, что происходит в композиторской среде. Клубные электронщики ходили на занятия Беата Фуррера и Петера Аблингера.

— В 2015 году на Тверской сияет Электротеатр «Станиславский», вас пригласил туда руководить всей музыкальной составляющей режиссер Борис Юхананов, и теперь в этом театре работают многие выпускники Академии в Чайковском: Кирилл Широков, Саша Елина. Расскажите о жизни театра.

— Мы открылись всего год назад и сразу заявили о себе как об активном концертном и оперном доме. За полгода — регулярные концерты в фойе и на «Электролестнице», постановка оперного сериала «Сверлийцы» — а это шесть новых опер, заказанных театром, еще три оперы и несколько крупных концертных событий в планах на следующий сезон. «Электротеатр» выполняет роль филармонии и оперного театра, искупая их долг перед новой музыкой.

Я позвал Сашу Елину куратором концертной программы «Место звука» на «Электролестнице», Саша Белоусов курирует «Электростатику», Кирилл Широков — инспектор оркестра театра, Даня Пильчен — концертмейстер; Денис Хоров, Даша Звездина, Кирилл Чернегин, Володя Горлинский и другие активно вовлечены в проекты театра: по сути, мы стали еще и новым «Союзом композиторов», только, в отличие от официального Союза, мы обеспечиваем композиторов работой. У нас прекрасная, заинтересованная, внимательная и чуткая публика. При этом программы далеко не демократичные. Традиционное «публика этого не поймет» у нас не работает: мы верим в умственные способности наших слушателей. Помните «Ночь искусств»? В «Электротеатре» девять часов играли Бойгера, гуру сайлентизма и посткейджианства. Кстати, он тоже был профессором моей академии. Возможно ли это где-то еще? Я хотел сделать этот проект в 2009 году в Манеже. Но Лошак ушла, и теперь там Энтео и прочие, а Бойгер — в «Электротеатре». У нас прижились и другие проекты: современная хореография, лекционные программы, поэтические чтения.

— В «Электротеатре» сегодня идет опера в пяти днях «Сверлийцы», спектакль в трех днях «Синяя птица», и в двух — «Стойкий принцип». Какие еще сериалы/оперы/проекты мы увидим на сцене?

— Впереди — «Золотой осел». Это не сериал, но спектакль-репертуар, проект, состоящий из множества самостоятельных или связанных между собой спектаклей. Скоро стартует театральная бессонница «Чайка», идущая целую ночь.

— Где еще сегодня в Москве можно услышать современных композиторов?

— Сейчас есть не только «Электротеатр»: можно пойти в «Граунд» на Ходынке и на Песчаной, ЦиМ, лофт «Еще не открывшееся пространство», НиП, ДК «Трехгорка», «Гараж», в Пушкинский музей, Третьяковку, парк Горького, не говоря о квартирниках. Очень не хватает информационного центра, который мог бы объединить и систематизировать всю эту информацию. Пока эту функцию несет Facebook. Наконец, уже третий год существует FancyMusic Сергея Красина, частная инициатива любителя музыки, переросшая в мощную платформу для новой музыки.

«Синяя птица» в «Электротеатре»

«Синяя птица» в «Электротеатре»

— Часто информационным центром становится человек. Мы поговорили о вашей версии «мест звука» в Москве, а какие свойства у человека в этом сообществе? Какой он, современный композитор/исполнитель? Куда идет, чем дышит?

— Сегодня очевидны две основные тенденции: деинституализация и делокализация современной академической музыки. Как мне кажется, повторюсь, все, что получилось сегодня, заложено в 2005 году, и мне интересно, что закладывается сейчас, что прорастет еще через 10 лет. Мы еще мыслили институционально и создали «СоМа», потом — театр, академия — это все институты, а сейчас мы наблюдаем тотальную деинституализацию, отказ от школ. Это была моя мечта — я много об этом говорю, даже лекции читаю. Но что этот проект деинституализации закладывает на будущее? Все, что я сейчас рассказал, — история английской музыки 1960–80-х: любительские оркестры, импровизационные коллективы, текстовые и графические партитуры, альтернативные площадки. Мы сейчас просто воспроизвели ту ситуацию, которую когда-то прошла Англия. Но что мы сегодня видим в Англии? Именно она породила, например, «новую сложность» — суперпрофессиональную музыку, элитаризирующую профессию. Где тот бунтарский дух?

— Как вы относитесь к премиальному процессу, например к «Золотой маске»?

— «Золотая маска» — это просто конкурс. Ты просыпаешься и узнаешь из новостей, что тебя номинировали. Допускаю, что есть художники, артисты, режиссеры, которые не хотят, чтобы их номинировали, это их право, и это их право фактом номинирования ущемляется. Я не против, я давно занял позицию наблюдателя: мне интересно, что происходит с моей работой без моего деятельного участия. Я иногда говорю, что умираю для своих сочинений, когда они закончены, и имею шанс наблюдать, что с ними происходит после моей смерти. Ну а результаты конкурса говорят нам не о произведении, а только о вкусах судей.

Сергей Невский

Композитор, куратор музыкальных проектов. После окончания училища при Московской консерватории (класс теории) учился композиции в Высшей школе музыки в Дрездене и Университете искусств в Берлине. Сотрудничал с Берлинской государственной оперой, ансамблем солистов Берлинского филармонического оркестра, ансамблями Klangforum Wien, Ensemble Modern, Neue Vocalsolisten, Министерством культуры Королевства Норвегия, Немецкой академией искусств, Немецким радио и др. С 1994 года музыка Сергея Невского исполняется на крупнейших международных фестивалях в Берлине (Berliner Festwochen), Вене (Wien Modern), Амстердаме (Gaudeamus), Базеле, Барселоне, Бергене, Донауэшингене и Москве («Территория»).

— Расскажите, почему вы поехали учиться писать музыку в Германию?

— Моя симпатия к немецкой культуре возникла случайно: когда я поступил в четвертый класс моей московской школы, я мог выбирать между немецким и английским. Английский преподавала неприятная старая карга. А немецкий — симпатичная молодая блондинка по имени Сабина. Так я стал германофилом. Когда я приехал в Германию в 1992-м, я хотел быть частью некоей буржуазной интеллигенции, комфортно жить. Мой переезд в Берлин разрушил эти иллюзии, стер их в порошок, и я очень благодарен за этот опыт.

— Когда вы заметили изменения в современной академической музыке России?

— В 1995 году — тогда я познакомился с молодыми русскими коллегами Ольгой Раевой, Александрой Филоненко и Вадимом Карасиковым. В свои 22–23 года это были абсолютно сформировавшиеся художники, и они очень сильно на меня повлияли. Знакомство с Дмитрием Курляндским в 2003 году тоже было очень важным. Это было очень приятное открытие: «Окей, значит, так сейчас пишут в России, респект». Другие изменения: все, что было связано с группой «СоМа», фестивалем «Территория» и проектом «Платформа», для меня не так важны, потому что я был уже, так сказать, внутри процесса.

— Чем контакт композитора с институцией в Германии отличается от российского опыта?

— В России нет никаких институций, в которых серьезно занимаются современной музыкой. Мы живем только благодаря доброй воле исполнителей, невидимых спонсоров, театров и центров современного искусства. Филармонические институции не принимают участия в поддержке современной музыки — как правило, они довольствуются второсортной жвачкой, которую выдают за актуальный контекст. Отсюда ощущение, что то, что происходит с современной музыкой в России, окружено некой аурой ненадежности. Мы — нищие и маргиналы, современная музыка в России в самом прямом смысле, Arte Povera — искусство, которое делают бедные для бедных. Впрочем, если сравнить с современной русcкой поэзией, то у нас все в порядке. В Германии у меня издатели, заказчики и некая устойчивая ремесленная схема взаимодействия между этой триадой: заказчик, композитор (и его издатель/агент), исполнитель. Я пишу для очень хороших исполнителей, мои сочинения играют на очень приличных фестивалях. Мне нравится быть винтиком этой огромной машины — хотя и довольно маргинальным, но все же частью некоего общего процесса. Быть винтиком не означает, что я не задаюсь вопросами «Что я делаю?» и «Куда идти дальше?». Но это избавляет от бессмысленной нервотрепки, свойственной русскому контексту. Два года в Центре имени Мейерхольда проходила композиторская лаборатория. В 2015 году состоялась премьера спектакля «В чаще» по рассказу Акутагавы Рюноскэ.

ЦИМ, Алексей Сысоев, композиторская лаборатория

ЦИМ, Алексей Сысоев, композиторская лаборатория

Я должен выразить свою бесконечную благодарность дирекции ЦИМа — Елене Ковальской и Виктору Рыжакову, приютившим Московский ансамбль современной музыки и инициировавшим этот проект. На самом деле опыт композиторской лаборатории в ЦИМе уникален и в европейском масштабе, и я очень надеюсь, что он будет продолжен. Я считаю, что спектакль «В чаще», который нам удалось сейчас выпустить, — очень хороший проект. Я люблю там абсолютно всех и надеюсь на его долгую жизнь. Вообще, если бы не любопытство и поддержка современной музыки в России лидерами театрального процесса — Серебренниковым, Бархатовым, Фокиным, Гацаловым, Волкостреловым, Могучим и другими, — никакой современной русской музыки в сознании общества не было бы вовсе.

— Расскажите о ваших находках для академической музыки в 2015 году.

— Я открыл для себя несколько новых имен. Это Дмитрий Бурцев, Рамазан Юнусов, Лоренцо Трояни, Ханг Су, Пауль Абель. Я вижу, что новой российской музыке есть что предложить миру, и я надеюсь, что это предложение будет услышано, несмотря на крайне негативный политический тренд в России.

— Какой европейский опыт может помочь сегодня молодому композитору, исполнителю, слушателю в России?

— Нельзя заниматься адаптацией европейского художественного опыта, сформированного историческим и политическим контекстом 50–60-х годов, исключая сам этот контекст. Опыт постижения современного искусства — это опыт свободы. Для того чтобы Россия дала что-то мировому современному искусству и смогла адекватно воспринять актуальный художественный контекст, она должна стать свободной.

— Чем, на ваш взгляд, деятельность композитора/исполнителя сегодня отличается от любой другой деятельности в сфере искусства?

— Четким регламентом, рамками, в которых им приходится действовать. Композиторы не поджигают двери ФСБ, они не поют в храмах. Но это не означает, что их размышления о мире менее серьезны, а работа — менее значима.

— Какие проблемы неизбежно настигают композитора в России?

— Ни одно хорошее начинание — вне зависимости от политического контекста — не живет в России больше трех лет. Люди, которые еще вчера толкали речи о революции в искусстве, сегодня ставят корпоративы для BMW и L’Oréal, ищут новые смыслы в Крыму и на Донбассе или просто вкладываются в недвижимость за границей. Мне очень хотелось бы видеть в России долгосрочные проекты, возможность планировать не на два-три года, обусловленную актуальной политической конъюнктурой и ценами на нефть, а на более долгий период. Только тогда мир поверит, что мы не фейк.

Саша Елина

Родилась в 1994 году в Москве. Активный деятель московской сцены новой музыки: исполнитель (флейта, голос), куратор академической концертной программы «Место звука» в Электротеатре «Станиславский», автор «Вечных» концертов в Центральном доме архитектора, куратор программы «Стыковка» в Государственной Третьяковской галерее на Крымском Валу (2015), серии концертов «Рассада» в Ботаническом саду МГУ «Аптекарский огород» (2015), программы лекций и концертов в ДК «Трехгорка». Участвовала в фестивалях «Платформа», «Московский форум», «Трудности перевода» и других. Участник различных коллективов и ансамблей, таких как Московский ансамбль современной музыки (МАСМ), дуэт «Мяу», ансамбль the same, трио «Такое», Московский скретч-оркестр. В настоящее время учится в Московской консерватории.

— Кажется, я первый раз услышал о концерте современной академической музыки несколько лет назад. Это был «Вечный ноябрь» — в темном зале на последнем этаже Центрального дома архитектора были видны чуть освещенные фигуры музыкантов, расположенных так, что все слушатели были в окружении. Потом я узнал, что это серия вечеров, которые ты организуешь раз в месяц, — «Вечный ноябрь» и так далее. Как ты начинала?

— Мне повезло. Так получилось, что мой дядя — архитектор, и его бюро находится в Центральном доме архитектора. С ним также работает мой дедушка, и вот в какой-то момент я озвучила желание организовывать концерты в каком-нибудь из местных залов. Дедушка мне помог, договорившись с руководством. Это совпало с созданием в 2013 году ансамбля the same вместе с Кириллом Широковым — кажется, одного из первых подобных ансамблей среди молодых исполнителей и композиторов. Первый концерт прошел в Белом зале ЦДА, он был довольно закрытый, для своих. Мы играли пьесу Антуана Бойгера, одного из основателей сообщества Wandelweiser, который в те времена московской публике был почти не известен. Первым «вечным месяцем» стал май. Зал, про который ты говоришь, — выставочный. Обычно в нем выступают Хакамада, модельер Васильев, проходят выставки ландшафтного дизайна и так далее. Каждый раз в день концерта я приходила в 12 утра, потому что не знала, будут там стоять выставочные баннеры или нет.

Дело в том, что я очень люблю грустную музыку. До сих пор не сформулировала, какая она, но у меня даже есть рубрика грустной песни, постоянно пополняемая более или менее грустными, на мой взгляд, песнями, иногда без слов. До «Вечных» концертов в выставочном зале прошли несколько других, но это были не мои кураторские проекты, я просто предлагала площадку. Весной 2014 года мне захотелось устроить концерт грустной российской композиторской музыки, а именно представить пять произведений пяти авторов, преимущественно молодых. Название, кстати, помог придумать один из них — Владимир Раннев, он еще долго шутил про ласковый май. Сейчас в «Вечных» концертах произошла остановка, связанная с усталостью от непредсказуемого поведения дирекции ЦДА. И очень тяжело заставить себя прийти туда и начать диалог.

Центральный дом архитектора

Центральный дом архитектора

— Ты исполняешь академическую музыку, учишься в консерватории, играешь на флейте. Как после «Вечных» концертов ты стала куратором и начала организовывать десятки мероприятий в месяц?

— Благодаря Ивану Бушуеву — флейтисту, солисту Московского ансамбля современной музыки. Это была весна 2012 года. В колледже (МССМШ — колледж им. Гнесиных. — Прим. ред.) мы с одноклассниками смеялись почти над всем, что ставили на лекциях «Введения в музыку ХХ века». Так, наверное, было принято — смеяться. Бушуев начал очень аккуратно знакомить меня с новой академической музыкой, звал на концерты МАСМа, увлеченно обо всем этом рассказывал. Однажды я твердо сказала себе, что когда-нибудь обязательно сыграю вместе с ними, и через месяц сыграла. Целый год я входила в среду, со всеми знакомилась, много слушала.

В 2013 году я поехала в город Чайковский в Международную академию молодых композиторов, где две недели композиторы занимаются с известными зарубежными профессорами, а исполнители — с солистами МАСМа. Там произошло очень важное событие: я познакомилась с Антуаном Бойгером и подружилась с Кириллом Широковым. На волне вдохновения и начались все эти концерты. Дмитрий Курляндский посмотрел на мою деятельность и пригласил меня делать мероприятия в Электротеатр «Станиславский». Так появился проект «Место звука» — моя первая постоянная работа в качестве музыкального куратора.

— Пока твой рассказ похож на «историю/путь» внутри своего сообщества. Как ты вышла на другие площадки?

— После «Электротеатра» меня начали приглашать как куратора в самые разные места. Появилась программа «Стыковка» в Третьяковской галерее на Крымском Валу, серия концертов «Рассада» в Ботаническом саду МГУ «Аптекарский огород», куда меня позвал Митя Нестеров. Кстати, в обоих случаях это были уличные концерты, почти каждый. Программа «Рассада» длилась до конца декабря — это импровизации на открытом воздухе, когда исполнители рассаживаются по территории огорода, как цветы или овощи. По моей задумке иногда было даже неважно, будут они друг друга слышать или нет, будут ли все слышать всех. Здесь все регулирует слушатель. Именно он играет со своим слухом, переключаясь между звучащими точками: ходит по саду и «собирает» музыку. Концерты начались осенью. Люди мерзли, но не уходили.

«Стыковка» в Третьяковской галерее на&nbsp...

«Стыковка» в Третьяковской галерее на Крымском Валу

— Слушать современную музыку — это испытание. Кажется, нового слушателя привлекает ситуация, условия прослушивания, новое место. Недавно появился творческий кластер ДК «Трехгорка» на «Краснопресненской», как ты там оказалась?

— Это продолжение семейной истории. Интерьером ДК занималось бюро моего дяди — Бориса Бернаскони. Руководство узнало обо мне и предложило нам с Евгением Галочкиным сформировать программу лекций и концертов, посвященных новой академической и импровизационной музыке. С моей стороны — академическая часть, а с Жениной — фри-джаз и электроника. И для меня и для него это, наверное, так называемая экспериментальная музыка.

— После организации многих концертов ты можешь самой себе ответить на вопрос, для чего ты все это делала и делаешь? Есть ли у тебя сейчас понимание целевой аудитории, миссии?

— Раньше я думала, что я профессиональная флейтистка, а сейчас уже и не знаю, профессиональный ли я вообще кто-нибудь. Иногда могу ответить на этот вопрос, а иногда не могу. Мне всегда интересно, как эта музыка и создаваемые мною события работают с неискушенным слушателем. Иногда я называю такого слушателя «настоящим». Мы же все очень умные, много слышали, много видели, нас трудно удивить. Мы сочиненные самими собой. Поэтому так хочется понаблюдать за тем, как у кого-то промываются мозги, как расширяется сознание. Даже немного завидно — я давно подобного от музыки не испытывала. Хотя скучно, когда на концерт Джона Кейджа в «НИИ» приходят модники, просто чтобы сделать селфи. Но вдруг однажды что-то в голове одного из них произойдет?

— Сообщество исполнителей современной академической музыки разделяет твои взгляды? Они готовы перейти с академических площадок в клубы?

— Выпускники консерватории обычно устраиваются в успешные или не очень успешные, не всегда интересные оркестры или ансамбли. Их устраивают выступления на свадьбах, корпоративах. Если это способ заработать — нормально. Но если многим из них предложить исполнить то, чем занимаемся мы, выяснится, что «это не музыка». Вот такая «узкая специализация».

— Что сегодня мешает тебе организовывать концерты?

— Моя мечта — донести современную композиторскую и импровизационную музыку до исполнителей в той же мере, что и до слушателей. Недавно мы даже обсуждали возможность заказа молодым российским композиторам романсов и приглашения для исполнения настоящих оперных певцов: чтобы в платьях, костюмах, чтобы все «как положено». Может показаться, что я над всеми смеюсь, но это не так. Я очень во всех верю — верю, что аудитория есть у всего.

— В этом году в рамках «Ночи искусств» вы девять часов подряд играли Бойгера в «Электротеатре». Пришла куча случайных людей, которые не понимали, что происходит.

— С этим было невероятно тяжело справиться — с невоспитанным поведением большей части этой случайной публики, но это нормально: такая дорога, мы все по ней идем. Я хочу приходить со своими странными музыкальными программами в такие места, как Третьяковская галерея, — чтобы люди хватались за волосы, но не убегали. Хочу открыть еще кому-нибудь этот прекрасный новый музыкальный мир.