Мы привыкли противопоставлять троллей «порядочным» онлайн-пользователям — кажется, что это какая-то особая категория недалеких людей, у которых нет ничего святого. Но едкие комментарии и возмутительные фотожабы — естественное порождение интернет-культуры, которая определенным образом влияет на человеческую психику. Литературовед Уитни Филлипс написала книгу «Трололо: нельзя просто так взять и выпустить книгу», где рассказывает о том, как медиа превращают трагедии в шоу, фильтры в соцсетях делают нас бесчувственными к неинтересной нам информации, а традиции андроцентризма в западной философии влияют на стиль ведения дискуссий. T&P публикуют несколько отрывков.

Одна из самых узнаваемых социальных реклам 1980-х, посвященных борьбе с наркотиками, изображала напряженный диалог отца и сына. Отец размахивал коробкой с какими-то принадлежностями для приема наркотиков, явно найденной в вещах у сына, и требовал объяснений. «Кто тебя этому научил?» — спрашивал отец дрожащим голосом. «Ты, разве нет? — отвечал сын. — Я учился, глядя на тебя». Камера останавливалась на лице потрясенного отца. «У родителей, которые употребляют наркотики, вырастают дети, которые употребляют наркотики», — объявлял голос за кадром.

Несмотря на общую мелодраматичность и спорные посылы этой социальной рекламы, тот аргумент, что родителям не следует забывать о последствиях собственных поступков (оспаривающий лицемерный родительский императив «делай то, что я говорю, а не то, что я делаю»), прямо применим к анализу троллей. В частности, рефлекторное осуждение троллинга не принимает в расчет (и не может принимать) тот факт, что троллинговое поведение параллельно целому ряду культурно приемлемых логик. Тролли могут доводить эти логики до крайних и гротескных пределов, но в конечном счете поступки троллей пересекаются с теми же самыми культурными системами, которые образуют норму. И это бросает тень на сами системы так же, как и на троллей, которые ставят их на службу себе и эксплуатируют.

Снова о маске тролля

Основываясь на предыдущем обсуждении маски тролля, в этом разделе мы рассмотрим те особенности культуры, посредством которых и благодаря которым была выкована маска тролля. Мы также истолкуем способы, которыми зеркало троллей отражает традиционные нормы поведения и установки (и пускает солнечных зайчиков, высвечивая неприятные моменты). Будут рассмотрены три отдельных элемента: отношения между подачей информации в СМИ, эмоциональным дистанцированием и черным юмором; способы, которыми троллинг копирует логику социальных сетей; поведенческие последствия политических потрясений.

Мусор, мусор повсюду

Первый из факторов, поддерживающих маску тролля, — связь между подачей информации в СМИ и диссоциативным юмором. Кристи Дэвис определяет эту связь в своей работе «Шутки, которые следуют за освещением катастроф в СМИ, в эпоху глобального телевидения». Дэвис утверждает, что смех на фоне насилия или других трагических событий не столько выражение бесчувственности, сколько свидетельство определенного набора исторических и технологических условий. Как объясняет Дэвис, «больной» юмор существует с незапамятных времен, по крайней мере с изобретения письменности, когда люди начали записывать анекдоты. Но даже самые «больные» шутки никогда не принимали форму современных шуток о катастрофах. Кроме того, хотя люди, безусловно, комментировали страшные новости, эти комментарии никогда не выливались в отслеживаемые циклы шуток (группы шуток, которые появляются в ответ на трагическое событие, развиваются и со временем сходят на нет). Знаменательные исторические события породили немало анекдотов «задним числом» — например, катастрофа «Титаника» или убийство Авраама Линкольна, — но Дэвис утверждает, что этот тип юмора стал заметным только после того, как соответствующие события были широко популяризованы кинематографом.

Как пишет Дэвис, первый масштабный цикл шуток такого рода последовал за убийством президента Джона Кеннеди и совпал с тем, что Дэвис описывает как «тотальную победу телевидения». Дэвис приводит три причины такой связи. Во-первых, сообщения о катастрофах по телевизору обрамлены «ерундой», что создает нелепый набор для отклика, усложняя или просто делая невозможным нормальные проявления человеческой эмпатии. Во-вторых, телевидение размывает границу между реальностью и вымыслом, фактом и фикцией. Транслируемые в прямом эфире катастрофы сливаются с кинообразами катастроф, не позволяя зрителю искренне поверить в реальность происходящего и ослабляя воздействие реальной трагедии. И наконец, переживание показываемой по телевизору трагедии опосредуется пространством, временем и географией, облегчая эмоциональное отстранение (а порой даже вынуждая к нему), а значит, и циничный или «юморной» отклик.

Хотя анализ Дэвиса сосредоточен на способах, которыми телевидение инициирует циклы шуток о катастрофах, — автор, конечно, рассматривает и Интернет. Хотя его работа написана в начале 2000-х, когда в Паутине видели скорее бесконечную электронную доску объявлений, чем активно созидающее социальное пространство, — его рассуждения прямо применимы к современному Интернету. Я бы сказала, что сегодняшний Интернет, который более разнороден, чем самое бессистемное варьете-шоу, и разрушает границы между реальностью и фантазией еще больше и еще больше отдаляет зрителя от зрелища, легко даст фору телевидению.

Конечно, я хочу избежать допущений (с которыми Дэвис, похоже, заигрывал), что технический прогресс сам по себе привел к возникновению новых моделей поведения и, более того, что потребители массмедийного контента так наивны и несамостоятельны, что стоит корпорациям их легонько подтолкнуть, как они теряют способность отличить вымысел от реальности. Но основное положение Дэвиса — что освещение событий СМИ порождает эмоциональное дистанцирование, и это эмоциональное дистанцирование делает возможным отстраненный, фетишистский юмор — чрезвычайно содержательно, особенно в контексте троллинга.

Рассмотрим весьма фетишистское отношение троллей к атаке 11 сентября 2001 г. В числе популярнейших фотожаб и гифок — рестлеры, разносящие башни-близнецы на мелкие куски; Уилл Смит в образе Принца из Беверли-Хиллз, отбивающий чечетку на фоне падающей первой башни; Канье Уэст, обращающийся к башням со словами «Йоу, “Аль-Каида”, поздравляю, я дам вам закончить, но война 1812 г. была лучшей в истории атакой на Америку!»; Нян-кот, врезающийся в башни, с подписью «Незабудем»; герой развивающих книжек для детей Уолли, вылетающий из клубов пыли в маске тролля; возникающий из обломков башен человечек из рекламы Kool-Aid; Оби-Ван Кеноби, отпускающий расистские шутки про «песчаных людей»; башни в клубах дыма, грубо анимированные так, что напоминают две фигурки, раскуривающие косячок, и т. д. и т. п. В других изображениях кадры из выпусков новостей сопровождаются гротескными надписями, включая неявные отсылки к мемам и нарочито плохие каламбуры («Только подумать, через что прошли люди в этих самолетах! — Через здания?», «9/11 американцев не поймут эту шутку») и подтверждения ироничной отстраненности (подпись под знаменитым снимком выбросившегося из окна человека: «Пожалуй, это было чересчур драматично»).

Хотя обыгрывание троллями 11 сентября может показаться особенно бездушным, оно представляет поразительный пример взаимодополняющих отношений между юмором троллей и освещением трагедий в СМИ — в данном случае электронных. Ведь попав в Интернет, видео и фотографии атак на здания ВТЦ оказывались в водовороте абсурдного контента, от картинок с хорошенькими котами до жесткого порно. Плюс реклама — на одной веб-странице могло быть выложено больше десятка рекламных баннеров, флэш- и аудиороликов, и все они задавали фрейм и умаляли то, на что, как думал просматривающий страницу человек, он смотрит. Если телевизионный показ атак эмоционально отчуждал — тем самым приглашая к комедийным реакциям, как писал специалист по фольклору Билл Эллис в своем исследовании циклов шуток, непосредственно последовавших за терактами 11 сентября, — то оцифрованные репосты атак отчуждали несравнимо сильнее.

Умение троллей трансформировать артефакты в визуальные шутки еще больше расширяет эту эмоциональную пропасть. В отличие от зрителей, которые видели теракт 11 сентября в прямом эфире, у троллей было почти 15 лет на манипуляции с кадрами атак для удовлетворения своих потребностей в троллинге. Наиболее заметная из них — потребность совмещать смерть и разрушение с поп-культурной иконографией. Как мог бы предсказать Дэвис, чем больше отрывались от контекста эти изображения и чем больше загромождалось поле зрения аудитории (в прямом и в переносном смыслах), тем выше была вероятность, что эти изображения станут заготовками для дальнейшей меметизации, еще больше увеличив эмоциональную дистанцию и еще больше привлекая троллей.

Поэтому использование троллями терактов 11 сентября в своих целях не просто не должно удивлять. Оно — непосредственный результат хаоса и эмоционального расщепления, обусловленного современным медийным ландшафтом, который можно описать как «тотальную победу Интернета». С этой точки зрения игры троллей с трагедией — то, что происходит, когда текущие события становятся контентом — термин, часто (и цинично) использующийся в блогосфере для описания пестрых лоскутков цифрового мусора, которые можно распространять, перемешивать и, разумеется, монетизировать через рекламу.

Троллинг и пузыри фильтров

Непрерывная, бессвязная подача цифровой информации — не единственное условие для возникновения маски тролля. Эта маска также выковывается из культурной логики социальных сетей, которая высоко ценит, а во многих случаях и прямо превращает в товар открытость, чувство общности и сентиментальность. Тролли не просто отрицают эти ценности; они сознательно выбирают своими мишенями их самых видных защитников. При этом тролли одновременно олицетворяют и по сути являются кривляющимся воплощением еще более противоречивых аспектов основанной на социальных сетях культуры, а именно: объективизации, избирательной привязанности и эгоцентризма, питающих стремление к лулзам и обеспечивающих «правильное» взаимодействие с технологиями социальных сетей.

Рассмотрим сложность установления и поддержания контекста в онлайне и то, как контекст (или его отсутствие) создает отстраненные эмоциональные реакции (и, следовательно, отстраненный бесчувственный смех, о котором говорилось в предыдущем разделе). Как пишет Генри Дженкинс, всего один хотлинк — и интернет-контент, будь он в форме домашнего видео, семейных фотографий или ремиксов саунд-байтов, надерганных из местных новостей — в общем, всего, что можно выложить в Сеть, отрывается от своего оригинального контекста. Если постараться, то, как правило, можно проследить происхождение большинства артефактов вплоть до их первоисточника. В конце концов, все содержимое Сети откуда-то пришло, и неважно, может или хочет ли конкретный пользователь Интернета отслеживать его происхождение. К тому же онлайновый контент редко представлен в полном политическом, материальном и (или) историческом контексте. Чаще всего контент функционирует как визуальный эквивалент саунд-байта — несколько интересных секунд, вырезанных из долгого разговора.

Все знают, что используемые телевизионщиками саунд-байты могут искажать то, что на самом деле было сказано человеком (разве может одно предложение передать суть и нюансы часовой речи?). Аналогичные проблемы возникают и в тех случаях, когда то, что люди делают, совместно используют и создают, присваивается теми, кому оно не предназначалось. Возьмем, к примеру, случаи Star Wars Kid (пухлый подросток, неуклюже сражающийся самодельным «световым мечом» с невидимыми врагами, снял себя на видео, которое его одноклассники выложили в Интернет. Этот ролик собрал десятки миллионов просмотров), Скамбэг Стива (бостонский рэпер, изображение которого попало на «Реддит» и быстро превратилось в дежурный мем), «Гоатсе» (чей зияющий анус стал культурным фетишем, по крайней мере в определенных интернетовских кругах), Ребекки Блэк (девушка, чей снятый за собственные деньги и ради собственного удовольствия клип Friday стал вирусным и принес Ребекке широчайшую, но сомнительную известность), Антуана Додсона (чернокожий подросток, чью экзальтированную реакцию на попытку неизвестного изнасиловать сестру Антуана показали в местных новостях) и т. д. Все они почувствовали себя засунутыми под онлайновый микроскоп, и все они подверглись — порой травмирующему — превращению из личности в мем.

Несмотря на то что за каждой историей стоит реальный человек в весьма конкретных социальных обстоятельствах, в мемах они мгновенно трансформируются в гротескные карикатуры — и такая трансформация идеально согласуется с логикой социальных сетей. Поскольку контент так легко отчуждается от создателя, а информация растекается по Сети со скоростью тающего снега (со временем контекстуализированная информация теряется, а не накапливается), реальные люди неизбежно будут превращаться в персонажей. И архитектура Всемирной паутины тут ни при чем, поскольку это прямое следствие способов, с помощью которых данный контент создается, распространяется и используется в Сети.

В частности, пользователи Интернета свободны (а можно сказать, и активно поощряются) выбирать контент по своему усмотрению, избегая того, что они считают оскорбительным или неинтересным. Сеть функционирует не как высшая демократизирующая и плюрализирующая сила — она была создана и является порталом для того, что Илай Парайзер называет «онлайновыми пузырями фильтров» — персонализированными монадами, которые не только учитывают индивидуальный выбор (частое посещение тех блогов, которые вам приятны, скрывание постов фейсбучных френдов, которых вы ненавидите, блокировка нежелательных фолловеров в «Твиттере» или «Тамблере»), но и вводят алгоритмические приемы, используя такие суперплатформы, как «Гугл» и «Фейсбук», чьи роботы отмечают, что вам нравится и чего вы избегаете, и незаметно для вас начинают потихоньку подбирать материал в соответствии с вашими предпочтениями.

Андроцентризм троллей лучше всего заметен в их копировании состязательного метода, который философ феминизма Дженис Моултон называет отличительной чертой западной философской традиции

Согласно главе Facebook Марку Цукербергу, такие пузыри — благо для юзера. Однажды он заметил: «Белка, умирающая у вашего дома, может в данный момент быть для вас важнее, чем люди, умирающие в Африке». Другими словами, если вас не интересует определенный контент, то и не надо. За пределами обнесенных стеной фейсбучных и гугловских садов у юзеров даже есть опция отсечь оскорбительный контент; эту концепцию Грег Лойх исследовал с помощью многочисленных плагинов самоцензуры, таких как его проект «Бритый Бибер», предназначенный для блокировки всех ссылок на вездесущего канадского тинейджера, и блокировщик Olwimpics Browser Blocker для всех ссылок на Олимпиаду-2012258. Само собой разумеется, возможность тщательно выбирать в онлайне, не говоря уже о возможности быть выбранным, является огромной привилегией, ведь это еще и возможность стандартизировать избирательную эмоциональную привязанность. Тролли доводят эту привилегию до крайности, предпочитая иметь дело только с таким контентом, который считают забавным, и игнорируя все, что выходит за рамки их интересов (например, чувства своих жертв). В итоге их фетишизация лулзов может показаться средним интернет-пользователям чуждой, но они по сути подчиняются той же культурной логике, что лежит в основе «нормального» онлайнового взаимодействия.

«Чем больше ты сопротивляешься, тем тверже мой пенис»

Во-первых, приоритет, который тролли отдают холодной рациональности над эмоциональностью, вкупе с их упором на победу, вожделенный вин, т.е. успешная демонстрация доминирования над противником, — логическое продолжение андроцентризма, которое теоретик культуры Пьер Бурдьё описывает как «постоянно действующие, негласные, невидимые запретительные нормы», которые делают естественным фаллоцентрическое мировоззрение. Хотя андроцентризм может проявляться как агрессивный сексизм или мизогиния, он наиболее действенен, когда его проявления считаются чем-то естественным и необходимым, чем-то неизбежным.

Андроцентризм троллей лучше всего заметен в их копировании состязательного метода, который философ феминизма Дженис Моултон называет отличительной чертой западной философской традиции. Согласно Моултон, суть этого метода — быть хладнокровным, невозмутимым и безукоризненно рациональным; делать конкретные утверждения; проверять, устоят ли они перед возможными контраргументами — и все это ради того, чтобы разгромить или иным способом превзойти оппонента. Казалось бы, тут не к чему придраться (а как же еще можно спорить?), но состязательный метод представляет собой хрестоматийный пример андроцентризма и позволяет увидеть, как исподтишка «натурализуется» мужецентричное мышление. Так, задавая правила «надлежащей» дискуссии, состязательный метод изначально предполагает превосходство «мужских» качеств (рациональность, напористость, доминирование) над «женскими» качествами (эмоциональность, сотрудничество, стремление к примирению). При этом состязательный метод наделяет привилегиями — и фактически воплощает — андроцентрическое мировоззрение, одновременно лишая права на существование менее конфронтационные модели дискурса.

В работе Артура Шопенгауэра «Эристика, или Искусство побеждать в спорах» (The Art of Controversy) идеально изложен состязательный метод. Хотя это далеко не единственный возможный пример (Шопенгауэр использует риторические приемы, известные еще со времен Аристотелевой логики), «Эристика, или Искусство побеждать в спорах» уникальна тем, что многие тролли считают ее готовым рецептом для современного троллинга. Собственно говоря, книгу мне рекомендовал сотрудничавший со мной тролль, пообещав, что найду в Шопенгауэре многое от тролля.

И действительно, Шопенгауэр понимает под эристикой «искусство вести споры, но таким образом, чтобы всегда оставаться правым, т. е. per fas et nefas» («всеми правдами и неправдами» — прим. переводчика). Шопенгауэр пишет, что реальное положение вещей и даже убежденность в своей правоте значат меньше, чем умение побеждать в споре. Другими словами, истина — это хорошо, но победа лучше. Чтобы обеспечить второе, Шопенгауэр предлагает 38 аксиом, или уловок, разработанных для того, чтобы «хакнуть» диалектику.

Например, в качестве одной из стратегий победы в споре, а точнее победы над оппонентом, Шопенгауэр советует «вывести положение противника из естественных, натуральных предпосылок, обсуждать его в самом общем и обширном смысле и расширить как можно больше. Чем более общим является утверждение, тем шире открывается поле дейcтвия и тем более оно открыто для нападения и придирок». Тем самым оппонента вынуждают отстаивать положения, которые он озвучивал и которые легко опровергнуть серией контраргументов. Еще один прием — «стараться раздражать противника, ибо под влиянием гнева он не в состоянии следить за собою, высказывать правильные мнения и даже заметить свою правоту. Гнев же можно вызвать постоянными придирками и явным недобросовестным отношением». В числе прочих уловок — замена терминов, которые использует оппонент для описания своей позиции, такими терминами, которые искажают или бросают тень на эту позицию и на оппонента (например, заменить «аборт» на «убийство ребенка»), и персонализация аргументов путем требования от оппонента самому поступать в соответствии с его взглядами (например, во время дискуссии о самоубийстве при врачебном содействии предложить оппоненту покончить с собой, раз он считает самоубийство такой хорошей идеей). Хорошим приемом Шопенгауэр считает «озадачить и сбить противника с толку бессмысленным набором слов и фраз. Эта уловка основывается на том, что “люди, если что-нибудь слышат, привыкли думать, будто под фразами скрывается какая-нибудь мысль”».

Самым тролльским образом Шопенгауэр настоятельно советует своим читателям искать у противника слабые места: «Если при каком-нибудь удачно приведенном аргументе противник начинает видимо злиться, надо усиленно пользоваться этим аргументом, даже злоупотреблять им, не только по той причине, что он раздражает и дразнит противника, но и потому, что благодаря такому факту мы можем смелo вывести заключение, что нечаянно напали на слабую сторону…» Если же оппонент силен, то лучшее, по мнению Шопенгауэра, — перейти на личность оппонента (его семью, друзей, материальное положение, расу, на что угодно. «…Когда же дело доходит до личности, то предмет уходит совершенно на задний план и атака направляется на личность противника язвительно, злобно и грубо. Такой переход можно назвать скачком от сил духовных к силам физическим или животным…». Что касается последнего приема, этого, возможно, самого острого оружия в арсенале спорщика, то Шопенгауэр предупреждает, что оппонент, вполне возможно, сам прибегнет к нему и начнет вас оскорблять. В таком случае следует напомнить ему, что в рациональной дискуссии нет места личным оскорблениям, и потребовать, чтобы он вернулся к предмету спора — после чего снова начать оскорблять и передергивать.

Тролли используют аналогичный подход, открыто отказываясь от поиска истины (как правило выводя «реальную жизнь» за скобки состязательной игровой зоны) в пользу победы и, что более важно, доминирования. При этом тролли энергично и охотно нападают на пользующихся иной риторикой — на «мягких», феминизированных мыслителей. Для троллей мягкость означает все эмоциональное, все, что не дотягивает до безупречно рационального; для троллей сильные негативные эмоции, такие как грусть, отчаяние или страдание (собирательно именуемые «баттхёрт»), — горящие яркими неоновыми огнями мишени. Тролли терзают и кусают своих жертв, пока не пойдет метафорическая кровь (обратите внимание на популярную декларацию троллей: «Чем больше ты сопротивляешься, тем тверже мой пенис»), а потом показывают на эту кровь как на доказательство своего превосходства и слабости жертв.

«Умение полемизировать» (я часто слышала, как тролли называют так свои дискурсивные методы) не только служит предметом гордости троллей, но обеспечивает встроенное обоснование их антагонистическому поведению. В конце концов, если холодная рациональность действительно стоит выше более «мягких» образов мышления, то принижение и попытки заставить молчать феминизированного Другого не просто оправданы, но являются культурным долгом троллей (тролли, с которыми я работала, часто реагировали на стресс своих жертв в духе «Всегда пожалуйста»). В конечном счете получается, что основное различие между «нормальными» реализациями состязательного метода и современным субкультурным троллингом в том, что тролли абсолютно не пытаются маскировать идеологические последствия и неотъемлемый сексизм своего поведения.

Еще более красноречивый пример стремления троллей «присоседиться» к состязательной риторике — и, в расширительном смысле, к западной традиции — их зацикленность на Сократе как на ролевой модели. Вот что пишет редактор статьи «Сократ» в Encyclopedia Dramatica: «Сократ был знаменитый греческий IRL-тролль еще до этих ваших интернетов. Ему приписывают первое описание методики троллинга и создание основ науки о лулзах. Широко бытует мнение, что он был самым раздражающим типом за всю историю человечества». Статья сопровождается цитатой из платоновской «Апологии Сократа», в которой философ говорит, что приставлен к Афинам как докучливый овод, «который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает», с подписью «Сократ объясняет, что такое троллинг». Далее редактор излагает «знаменитый сократовский метод троллинга», очень напоминающий хорошо известный шаблон троллинга (см. главу 4):

• Задай кучу вопросов о никому не интересной шняге.

• Будь демонстративно снисходителен, делая вид, что соглашаешься с тем, что тебе отвечают.

• Изнасилуй свою жертву логикой.

• Притворись объективным и несведущим.

• Предложи вконец крейзанутую теорию ради лулзов.

• ???

• ПРОФИТ.

В качестве завершающего штриха автор текста добавляет, что последними словами Сократа были «Я сделал это ради лулзов», и вставляет тег «Эта статья является частью темы “Тролли”».

В сюжете, снятом в 2012 г. для Huffington Post Live, известный тролль weev — бывший президент группы троллей и хакеров GNAA (Ассоциация гейских ниггеров Америки), попавший в 2013 г. в тюрьму за несанкционированный доступ к серверу AT&T и «присвоение чужих данных» (в 2014 г. приговор был отменен судом вышестоящей инстанции), — объяснил причины такого отношения к Сократу. «Сократ троллил, — сказал weev. — Он шел на конфронтацию. Он старался спровоцировать реакцию и разрушить существующий истеблишмент». В общем, Сократ «насиловал логикой». По мнению многих троллей, это был лучший из всех возможных результат троллинга.

Чтобы понять, почему тролли так хотели поместить Сократа на свои знамена, рассмотрим поведение Сократа в платоновском диалоге «Менон», который начинается с вопроса о том, можно ли научиться добродетели. Сократ признает свое невежество в этом вопросе, Менон, его собеседник, повторяет прописные, как ему кажется, истины. Но вместо того, чтобы удовлетвориться ответом, Сократ начинает методично размазывать, фигурально выражаясь, Менона по стенке, прерываясь только на то, чтобы выбранить Менона за софистику или отпустить двусмысленный комплимент его внешности. Довольно скоро Менон просит пощады: «И сейчас, по-моему, ты меня заколдовал и зачаровал и до того заговорил, что в голове у меня полная путаница… У меня в самом деле и душа оцепенела, и язык отнялся: не знаю, как тебе и отвечать».

Другими словами, Менон слился. Но Сократ не закончил. Он называет Менона ловкачом, обвиняет в хитрости и продолжает дискуссию, несмотря на протесты Менона и на то, что уже доказал свою точку зрения — которую тут же и опровергает, объясняя добродетель божественным промыслом (многие специалисты по античности считают это ироническим приемом).

Сократ мог и не давать единственный ответ на вопрос о добродетели, да, собственно говоря, и на любой другой вопрос. Но, очертив границы «правильного» занятия философией, Сократ воплотил особую модель дискурса, впоследствии получившую название сократического метода. Сократический метод — не столько позиция, сколько установка на поиск ответов. Стараясь извлечь как можно больше лулзов из онлайн-жертв, которые больше всего этого «заслуживают», тролли доводят этот метод до крайнего антагонизма.

Понятно, почему тролли увидели в Сократе своего. Но даже если не соглашаться с тем, что Сократ был «знаменитым греческим IRL-троллем еще до этих ваших интернетов», тот факт, что тролли выбрали своим интеллектуальным талисманом одну из самых уважаемых и фетишизированных фигур западной философии, риторическому методу которого учат каждого студента в Соединенных Штатах, сам по себе многое значит. И так же многое значит факт, что на фоне осуждения тролля и троллинга, столь же антагонистические — и весьма гендеризованные — риторические методы считаются чем-то, к чему должен стремиться каждый 18-летний студент. Любопытный, мягко говоря, пример двойных стандартов. Конечно, троллинг явно более оскорбителен, жесток и разрушителен, чем традиционные модели дискурса, но что там говорят про яблочки и яблоньки?