16 января — день рождения писательницы, литературного, театрального и художественного критика, кинорежиссера, философа и символа американской интеллектуальной среды второй половины XX века Сьюзен Сонтаг. Незадолго до своей смерти в 2004 году Сонтаг прочла лекцию о южноафриканской писательнице Надин Гордимер. Основываясь на этой речи, болгарская журналистка Мария Попова в своем блоге Brain Pickings описывает взгляды Сонтаг на искусство повествования и на то, что значит быть высокоморальным человеком. T&P перевели статью.

Сьюзен Сонтаг всю свою жизнь (16 января 1933 года — 28 декабря 2004 года) не переставала соотносить роль написания текстов с внутренним миром писателя и внешним — читателей, того, что мы называем культурой. Это отразилось в ее многочисленных эссе и выступлениях о задачах литературы, в ее красивейшем письме Борхесу, в десятилетиях дневниковых записей, полных рассуждений о письме. Но никогда она не обращалась к теме уникального замысла повествования и социальной ответственности писателя с такой пронзительной точностью, как на одном из своих последних публичных выступлений — потрясающей лекции о Надин Гордимер, южноафриканском лауреате Нобелевской премии, озаглавленной «А в это время: романист и моральные суждения», которую Сонтаг прочитала незадолго до своей смерти в 2004 году. Эта речь включена в изданную посмертно антологию под названием «А в это время: эссе и выступления». В ней также — мысли Сонтаг о противостоянии красоты и интересности, о смелости, литературе и свободе.

Сонтаг начинает с наиболее насущного вопроса, который задают каждому выдающемуся писателю и на который каждый из них отвечает, — выделить основные советы касательно своего ремесла: «Меня часто спрашивают, есть ли что-то такое, что, по моему мнению, писатели должны делать. В одном недавнем интервью я заявила: «Есть несколько таких вещей. Надо любить слова, агонизировать над предложениями. И уделять внимание миру». Нет нужды уточнять, что как только эти самоуверенные слова сорвались с моих губ, меня посетило еще несколько рецептов, идущих на пользу писателю. Например — «Будьте серьезны». Я имею в виду, не будьте циниками. Быть смешными это не запрещает». Что бы сказала Сонтаг о все более напряженной борьбе против цинизма как движущей силы культуры всего десять лет спустя?

С пояснением, что «описания ничего не значат без примеров», Сонтаг называет Гордимер «живым примером всего, чем писатель может быть», и заключает, что «обширное, восхитительно красноречивое и невероятно разнообразное наследие» южноафриканской писательницы — ключ ко всей большой литературе: «Великий писатель создает — посредством воображения, живых форм и единственно верно подобранного языка — новый мир, уникальный и индивидуальный. Одновременно с этим он дает ответ миру, который он разделяет с другими, но который остается неведомым или неверно познанным еще большим количеством людей, запертых в своих мирах, — называйте это историей, обществом или как угодно».

Она предостерегает, что, несмотря на все благородные функции литературы и все ее возможности — превзойти созданный на бумаге мир, достичь великой духовной цели (тут на ум приходит убеждение Уильяма Фолкнера, что долг писателя — «помогать человеку выдерживать тяготы, возвышая его сердце»), — повествование остается главной обязанностью литературы:

«Первоочередная задача писателя — хорошо писать. (И продолжать хорошо писать. Не перегорать и не жертвовать качеством ради денег.) Да не затмит убежденный активист убежденного слугу литературы — несравненного рассказчика»

Вторя идеям Вальтера Беньямина о том, как повествование преобразует информацию в мудрость (Сонтаг безмерно восхищалась его работами и постоянно перечитывала их), она добавляет: «Писать значит знать что-то. Как приятно читать автора, много знающего. (В наши дни такое нечасто встречается…) Литература является знанием — впрочем, даже в своем величайшем проявлении, знанием несовершенным. Как и все знание. И все же даже сейчас литература остается одним из наших основных методов понимания. Все в нашей развращенной культуре призывают нас упрощать реальность и презирать мудрость. В произведениях Надин Гордимер присутствует большая мудрость. Ей удалось выразить восхитительно сложное восприятие человеческого сердца и противоречия, неотъемлемо существующие в литературе и истории».

Примерно полвека спустя после того, как Э.Б. Уайт объявил обязанностью писателя «возвышать людей, а не принижать их», Сонтаг задумалась об «идее ответственности писателя перед литературой и обществом». Она поясняет термины таким образом: «Под литературой я подразумеваю литературу в ее нормативном понимании, в том смысле, в каком она воплощает и защищает высокие стандарты. Под обществом я так же подразумеваю общество в его нормативном понимании, а это означает, что великий автор художественных произведений, пишущий правду о том обществе, в котором живет, при всем желании не может избежать того, чтобы не взывать к (разве что в случае их отсутствия) более высоким стандартам справедливости и достоверности. Мы имеем право («обязанность», сказали бы некоторые) бороться за эти стандарты в неизбежно несовершенных обществах, в которых живем.

Очевидно, что автор романов и рассказов играет роль морального агента. Это не влечет за собой потребность морализаторства в прямом и грубом смысле. Серьезные авторы художественной литературы размышляют о моральных проблемах практически. Они рассказывают истории. Они повествуют. Они пробуждают нашу общую человечность в сюжетах, с которыми мы можем самоидентифицироваться, несмотря на то, что описанные в них жизни могут быть весьма далеки от нашей. Они стимулируют наше воображение. Рассказываемые ими истории делают нашу способность к сопереживанию глубже и сложнее, то есть совершенствуют ее. Они воспитывают в нас способность вынесения моральных суждений».

С мнением Сонтаг о том, что делает писатель и чем он является, согласуется убежденность Анри Пуанкаре, француза с энциклопедическими познаниями, в том, что творчество является актом отделения хороших идей от плохих: «Каждый автор художественной литературы хочет рассказать множество историй, но мы знаем, что все истории рассказать невозможно — по крайней мере, одновременно. Мы знаем, что должны выбрать одну историю — ладно, одну центральную историю; мы должны быть избирательными. Искусство писателя заключается в том, чтобы взять как можно больше из этой истории, из этой последовательности, из этого временного промежутка, из этого пространства (конкретной географии истории). Романист, таким образом, — это тот, кто отправляет вас в путешествие. Через пространство. Через время. Романист помогает читателю преодолеть разрыв и придает импульс движению, если оно застопорилось. Время существует для того, чтобы все не происходило одновременно, а пространство существует для того, чтобы все это не происходило с вами. Работа романиста состоит в том, чтобы оживить время и вдохнуть жизнь в пространство».

Повторяя свое известное высказывание о том, что критика — это «холестерин культуры», записанное в дневник несколько десятилетий назад, Сонтаг так говорит о реакции негодования, выдаваемой за критику: «Большинство суждений о литературе носят реактивный характер и принадлежат тем, кто обделен талантом и умеет только реагировать. Величайшим оскорблением сегодня в рамках и искусства, и культуры в целом (не говоря уже о политической жизни) представляется поддержание лучшего, более взыскательного стандарта. На него нападают справа и слева, клеймя наивным или — слово, ставшее новым знаменем мещан — «элитарным»».

Сонтаг писала это примерно за десять лет до золотого века электронных книг и за несколько лет до эпидемии краудсорсинга, которым заразилось все и вся в культуре и творчестве. Тем самым она еще раз проявила свой необычайный дар предвосхищения путей пересечения технологии, общества и искусства. (Несколькими десятилетиями ранее она предрекла «эстетический консьюмеризм» визуальной культуры в социальных сетях.) Подвергая критическому рассмотрению интернет и его перспективы — а вернее, угрозы — развития повествования путем краудсорсинга, она пишет: «Гипертекст (следует ли мне сказать вместо этого „идеология гипертекста«?) ультрадемократичен и находится в полнейшей гармонии с демагогическими призывами к культурной демократии, сопровождающими (и отвлекающими внимание от) все более крепкую хватку плутократического капитализма. [Однако] предположение, согласно которому роман будущего не будет содержать истории вовсе или вместо этого будет рассказывать историю по задумке читателя (скорее читателей), откровенно непривлекательно. Сбудься оно, это неизбежно повлечет за собой не столь воспеваемую смерть автора, а вымирание читателей — всех будущих читателей того, что именуют литературой».

Возвращаясь к ключевой задаче писателя — выбирать, какую историю рассказывать из всех тех историй, что могут быть рассказаны, — Сонтаг указывает на неотъемлемое очарование литературы: облегчение нашего беспокойства по поводу бесконечных жизненных возможностей, всех дорог, по которым мы не пошли, и невообразимых безбрежностей, что могли бы привести в точку, лучшую по сравнению с той, где мы находимся сейчас. История, напротив, предлагает читателю успокоительную конечность времени и возможностей: «Каждый вымышленный сюжет содержит следы и намеки на истории, которые он не допустил и которым оказывал сопротивление, чтобы предстать в своей текущей форме. Альтернативы сюжету должны быть уловимы вплоть до последнего момента. Альтернативы составляют потенциал неупорядоченности (следовательно, и саспенса) по ходу развития истории. Финалы романа даруют ту свободу, которой жизнь нас упрямо лишает: дойти до полной остановки, не являющейся смертью, и точно обнаружить свое местонахождение по отношению к событиям, приведшим к развязке. Прелесть художественного произведения кроется именно в том, что оно движется к финалу. Удовлетворение приносит тот финал, который исключает все остальные. Все, что, по мнению автора, не обнаруживает связи с конечным озарением в финале истории, можно смело оставлять за бортом. Роман — это ограниченный мир. Границы должны присутствовать в нем, чтобы придавать завершенность, единство, связность. В путешествии, которое мы совершаем внутри этих границ, значимо все. Финал истории можно описать как точку волшебного соединения подвижных подготовительных углов зрения: это фиксированная позиция, с которой читатель видит, как изначально несопоставимые вещи наконец сходятся воедино».

Еще раз отсылая к мудрому разграничению, которое Вальтер Беньямин сделал между повествованием и информированием, Сонтаг так отзывается о двух контрастных моделях, «сражающихся за нашу благосклонность и внимание»: «Существует основополагающее различие между, с одной стороны, историями, у которых целенаправленно имеются финал, полнота, завершенность, и, с другой стороны, информацией, которая всегда по определению отрывочна, фрагментарна и не обладает завершенностью».

Компьютер Сьюзен Сонтаг, которым она пользовала...

Компьютер Сьюзен Сонтаг, которым она пользовалась вплоть до своей смерти в 2004 году

Для Сонтаг контраст между этими двумя способами построения картины мира лучше всего иллюстрируется дихотомией литературы и коммерческих масс-медиа. Она писала это в 2004 году и рассматривала телевидение как доминирующую форму масс-медиа, но если мы сегодня заменим слово «телевидение» при каждом его упоминании на слово «интернет», ее наблюдения будут все так же разительно точны. Можно только догадываться, как Сонтаг высказалась бы о нашем фетишизме по отношению к новостной ленте и непреодолимой тенденции путать самое свежее и срочное с самым важным. Она пишет: «Литература рассказывает истории. Телевизор дает информацию. Литература вовлекает. Она воспроизводит солидарность человечества. Телевидение (несмотря на иллюзию непосредственности) дистанцирует — замуровывает нас в нашем собственном безразличии. Так называемые истории, которые рассказывают нам из телевизора, удовлетворяют наш аппетит на анекдоты и предлагают нам отвергающие друг друга модели понимания. (Данное явление только усиливается за счет практики проколов телевизионного нарратива рекламой.) Это косвенно утверждает идею, будто вся информация потенциально релевантна (или интересна), что любая история бесконечна — а если она заканчивается, то не потому, что подошла к финалу, а из-за того, что ее затмила история более свежая, сенсационная или эксцентричная.

Средства массовой информации ведут нарративы, предлагая нам неостанавливаемые истории в неограниченном количестве. Их потребление неутешительным образом сказалось на времени, которое образованная публика некогда уделяла чтению. Истории эти дают уроки аморальности и отчуждения, прямо противоположные тем, что воплощают в себе романы большой литературы».

В самом деле, Сонтаг рассматривает понятие морального долга как ключевой фактор для определения различий между повествованием и информированием. Я тоже сталкивалась с этим десять лет спустя, наблюдая, с какими вызовами сопряжено культивирование мудрости в век информации — особенно в медийном ландшафте, движимом коммерческим интересом, чья бизнес-модель основана на формировании у нас привычки путать информацию со смыслом. (Зачем думать о том, что составляет великое произведение искусства — на что оно сподвигает вас, что вызывает в вашей душе, — если можно быстро пробежаться по списку двадцати самых дорогих картин в истории на сайте наподобие BuzzFeed?)

Сонтаг, предостерегавшая от низведения культуры до «контента» за полвека до того, как этот термин вошел в оборот вышеупомянутых коммерческих средств массовой информации, пишет: «В повествовании, каким его практикует романист, всегда присутствует этический компонент. Этот этический компонент — не правда, противопоставленная лживости хроники. Это модель завершенности, прочувствованной глубины и просветления, предоставленных историей и ее развязкой — в противоположность модели глупости, непонимания, пассивного уныния и последующего притупления чувств, предлагаемых нашими средствами массовой информации в виде рассеянного избытка нескончаемых историй.

Телевизор дает нам в поразительно опошленной и недостойной доверия форме ту правду, которую романист обязан подавлять в интересах этической модели понимания, специфической для художественной прозы, а именно: характерной чертой нашей Вселенной является то, что многие вещи происходят одновременно («время существует для того, чтобы все не происходило одновременно… а пространство существует для того, чтобы все это не происходило с вами»)».

И здесь обнаруживается величайший, бессмертный, самый злободневный и своевременный тезис Сонтаг и для писателей, и для всех людей:

«Рассказать историю значит заявить: «Эта история важна». Это значит ограничить размах и одновременность событий, сведя их в нечто линейное, в путь.

Быть высокоморальным человеком значит уделять, быть обязанным уделять определенные виды внимания.

Когда мы выносим моральные суждения, мы не просто говорим, что одно лучше другого. По сути мы говорим, что одно более важно, чем другое. Это подразумевает упорядочивание всеобщего ошеломительного размаха и одновременности — ценой игнорирования большинства происходящих в мире явлений, ценой побега от них.

Природа моральных суждений зависит от нашей способности уделять внимание — способности, у которой неизбежно есть пределы, но пределы эти можно раздвинуть

Но, вероятно, мудрость и смирение начинаются с признания и преклонения головы перед мыслью, той разрушающей мыслью об одновременности всего и о невозможности вместить все в наше моральное понимание, которое также является пониманием романиста».

«А в это время…» надо непременно прочитать целиком. Эта мудрость, преподнесенная одним из самых блестящих и экспансивных умов, которые человечество когда-либо порождало, будет вечно питать своего читателя.