После консервативного отдаления России от Европы в скором времени последует прозападная оттепель, считают политологи. Сравнивая разные теории о постколониальных странах, историк Вячеслав Морозов исследует, как Россия, будучи империей, сама оказалась колонизированной, и находит в этом причины отсутствия политической повестки дня в стране сегодня. Где находятся истоки наших обид на Европу, каковы основные функции России в мировой капиталистической системе и что остановит кризис? T&P публикуют текст лекции Морозова «Постколониальная Россия: культурный изоляционизм и политическое бесплодие», которая состоялась в рамках публичной программы к выставке Кекена Эргуна «Молодые турки» в Музее современного искусства «Гараж».

Вячеслав Морозов — историк, политолог, профессор Института политологии Тартуского университета, автор книги «Россия и Другие: идентичность и границы политического сообщества»

Мой интерес к постколониализму был вызван достаточно длительным изучением периферийных демократических дискурсов, и на данный момент среди исследователей преобладает точка зрения, что постколониализм в полной мере применим к постсоветскому пространству. Первой на ум приходит работа Александра Эткинда «Внутренняя колонизация», но и помимо нее за последние 15 лет было издано огромное количество литературы, посвященной постколониальной теории как методу анализа процессов на постсоветском пространстве.

Все эти издания объединяет общая проблема: как правило, Россия выступает в них в качестве империи, поэтому исследование сосредотачивается на изучении процессов, происходящих на периферии. Грубо говоря, как Россия колонизировала свою собственную периферию и как эта периферия страдала под российским гнетом. Данный подход не мог не расстраивать, поскольку Россия в каком-то смысле сама является периферийной страной. Моя позиция в данном случае заключается в том, что положение дел в России нельзя понять в рамках лишь одной из этих традиций. Я как раз вижу свою исследовательскую задачу в том, чтобы эти традиции столкнуть между собой и посмотреть, что получится.

У идеи изоляционизма нет шансов, поскольку данная концепция изоляции евроцентрична

Очевидным до сих пор является преобладание евроцентризма и западничества, учитывая даже явный консервативный поворот 2012–2013 годов, который по сути также глубоко евроцентричен. «Отлучение от Европы» очень остро переживают все россияне: и западники, и наследники славянофилов. Переживание данной ситуации приводит к попыткам заявить о своей независимости и опоре на традиционные ценности, то есть об уникальном пути России. Однако на самом деле это пустой разговор: никакого отрыва от Европы не произошло. Провалилась сама попытка «ухода из Европы»: у идеи изоляционизма нет шансов, поскольку данная концепция изоляции евроцентрична. Форма, которую этот консервативный поворот принял, на самом деле типична для постколониальных территорий, на которых появляется некая фигура туземца-крестьянина, противостоящего глобальному капитализму. Эта форма универсальна, и она существует везде: в Турции, Латинской Америке, Китае.

В чем тут противоречие? Говоря о России как о постколониальной стране, первым делом приходит в голову как раз теория Эткинда — идея внутренней колонизации: Россия — это особый тип империи, который занимается колонизацией внутреннего пространства. Однако действительность не в полной мере соответствует данному утверждению: Россия колонизировала свою периферию, будучи агентом глобального капиталистического ядра. В этом смысле Россию колонизировал Запад посредством самого российского государства, то есть внутренняя колонизация была в то же самое время колонизацией внешней.

Мой следующий тезис состоит в том, что никакого туземца как социологической категории на самом деле нет: его полностью или почти полностью уничтожила советская модернизация. С другой стороны, подавляющее большинство российских интеллектуалов сегодня и в XIX веке заняты поиском этого туземца. На мой взгляд, это и есть тот тупик, в котором мы давно все оказались и из которого до сих пор не можем выйти. Этот поиск не только бесцелен, но и губителен для политики. Собственно, поэтому российская национальная политическая повестка дня остается несформулированной. Истоки этого поиска, конечно, стоит искать в споре западников и славянофилов XIX века. Всем известно, что в этом споре было три основных позиции: западники, славянофилы и государство со знаменитой уваровской триадой «православие, самодержавие, народность». Однако немногие заостряют внимание на том, что государство с официальной народностью в большей степени занимало оборонительную позицию, воспринимая европеизацию как угрозу.

Казимир Малевич

Казимир Малевич

Здесь важно учитывать не только итоги самого спора, но и его истоки, которые кроются в политико-экономических процессах. Отметим, что капитализм — это первый подлинно глобальный тип организации общества. Он основан на идее необходимости постоянной экспансии — географической, технологической, любой. Принято считать, что капитализм появился в XVI веке в Англии, хотя предпосылки его существовали ранее. Распространение капитализма было неравномерным: о механизмах неравномерного комбинированного развития писали многие, включая Троцкого и Покровского. Получается, что страны, вступившие на путь капиталистического развития позже в качестве периферийных, развиваются несколько иначе и зачастую в них сосуществуют парадоксально разные уклады.

Российское общество встает на путь капиталистического развития в XIX веке, но страна была вовлечена в капитализм намного раньше. По сути, Россия оказывается в капиталистическом мире с самого начала, поскольку в XVI веке глобальная торговля бесповоротно перестраивается и становится океанской. И внутренние торговые пути, включая речные, теряют свое значение, поэтому и Россия теряет свои позиции и политическую силу, контролирующую речные пути. Она остается в нише поставщика сырья, в особенности мехов, поэтому пушной промысел начинает формировать российское пространство (об этом подробно пишет Эткинд). Россия встраивается в мировую систему в качестве периферийной империи поставщика ресурсов и обеспечивает контроль и поставку ресурсов в страны капиталистического ядра. Это ее основная функция в мировой капиталистической системе.

Другой важный момент, который также определяет российскую специфику (но не уникальность), состоит в том, что российские элиты достаточно быстро европеизируются. Поворотным моментом здесь стала Петровская эпоха. По мнению Эткинда, в этот момент обозначается культурный разрыв в географическом ядре империи: есть европеизированная знать, говорящая в основном по-французски, и есть неграмотное крестьянство, которое прозябает в темноте. Это приводит к внутренней колонизации, когда свои же русские европейцы начинают этих крестьян просвещать, но и держать в узде. У элит возникает желание быть признанными в Европе: они говорят на иностранных языках, путешествуют, живут европейской жизнью, но им хочется, чтобы и их государство было признано в Европе. После Северной войны Россия вошла в круг сильнейших европейских держав, а к XIX веку — в состав великих держав, подтвердив свой статус победой над Наполеоном. Однако в 1856 году случается поражение в Крымской войне, которое стало одним из самых травматичных событий в российской истории. На первый план после проигрыша в Крымской войне выходит ощущение обиды, утери недавно обретенного статуса. Реакцией на это поражение стали труды Данилевского с этим жутким чувством обиды, отсюда Достоевский в его политической и идеологической части. Эта травма до сих пор с нами, мы не упускаем случая, чтобы снова и снова обидеться на Европу.

Параллельно с этими событиями, как пишет Ивер Нойманн, по всей Европе происходит процесс выстраивания непрямого управления через то, что изначально называлось полицейским государством и что Фуко обозначает термином «governmentality». Государство не просто обеспечивает безопасность в узком смысле слова, но и заботится о процветании подданных и экономики в целом, делегируя при этом многие функции управления гражданскому обществу. Такая система полицейского государства должна была возникнуть по всей Европе. Россия тоже пыталась выстроить такую систему, особенно при Екатерине II, что не получилось из-за недостатка ресурсов и инерции уже сложившихся институтов. В результате возникла коррумпированная рентная система, которая отдалила Россию и Европу — точнее, сделала нашу страну чужой для европейца. Элита европейская, а страна в целом чужая.

Важный вывод состоит в том, что Россия не просто конструируется как Другой в европейском дискурсе идентичности. Помимо этого существуют материальные и структурные различия, которые сохраняются на уровне институтов, отношений государства и подданных. В России была выстроена система колониального управления, для которой главная цель — это контроль над ресурсами. Даже если у правителей возникает добрая воля построить полицейское государство европейского образца, то в конечном итоге на уровне исполнения всегда оказывается проще построить управление по принципу кормления с использованием разного рода коррумпированных практик. Европейское полицейское государство поощряет трудолюбие подданных, стремится к развитию ремесел, промышленности, а рентному государству это не нужно, потому что есть рента, которую можно перераспределять, что проще и прибыльнее.

Получается, что Россия встроена в мир в качестве империи-субалтерна: являясь сильным суверенным государством, наша страна остается колонией Запада. Ее задача — обеспечение потока ресурсов: мех, мед, лен, древесина, зерно, нефть и газ. Под это выстроена вся система управления. Управляет этим колониальная элита, то есть европеизированное дворянство, а позднее чиновничество. Колониальная культурная дистанция при этом существует в двух ипостасях:

1) есть дистанция между элитами и массами,

2) есть разница между европейской моделью и российскими институциями управления.

Эти два аспекта колониального различия пересекаются друг с другом, потому что присутствие большой массы необразованного населения влияет на восприятие европейцами России. Они считают, что Россия не встраивается, потому что ее элиты европеизированы поверхностно, а на самом деле они все те же мужики. Тем самым Россия играет важнейшую роль в выстраивании собственно европейской идентичности. Говоря словами Сергея Прозорова, который использует теорию множеств в интерпретации, предложенной Аленом Бадью, Россия принадлежит Европе, но не включена в нее, у нее там нет полноправного представительства.

Казимир Малевич

Казимир Малевич

На этом фоне идет спор между западниками, которые хотят дальнейшей либерализации и европеизации, и государством, опасающимся крестьянского бунта и стремящегося все «подморозить». Когда этот спор исчерпал себя, появилась славянофильская позиция, которая видит, что реформировать не получается, но и охранительное государство людям далеко не симпатично. Значит, и не нужно реформировать, нужно искать свой особый путь. Делать народу хорошо, но именно тому народу, который уже есть. Во всем этом большом споре крестьянин оказывается ключевой фигурой. Чем больше планов западников терпят провал, тем больше они ненавидят этого крестьянина и считают, что именно в нем кроется причина всех бед. Славянофилы, напротив, строят вокруг него все свое учение, потому что без него оно не имеет смысла. Империя видит свою главную задачу в том, чтобы удержать крестьянина в узде. И тут возникает интересный момент, который, на мой взгляд, совершенно не отрефлексирован в современной литературе: в XIX веке происходит неизбежное разделение между реально существующим крестьянином и туземцем, как его видят образованные люди, потому что они туземца конструируют для себя через фольклор. Это западнический способ освоения периферии. Условно говоря, в Германии есть братья Гримм, а в России — Афанасьев. Возникает устойчивая модель российской самоориентализации, когда западники хотят изжить внутренний Восток, славянофилы ставят его в центр назло Европе, правительство между этими позициями колеблется, а народ, естественно, безмолвствует.

Огромный рывок во времена советской модернизации положил начало процессу создания современного общества, в котором есть универсальное образование, медицина и т. д. При этом после краткого периода эмансипации произошло возвращение к охранительному режиму, а также возникает сочетание интернационализма и национализма, причем национализма в двух формах: 1) русский национализм, 2) империя позитивного действия (по Терри Мартину), иерархия национальных автономий. В то же время и от ренты уйти не удается, потому что советская модернизация все равно основывается на обмене зерна на технологии, а позднее — нефти на технологии. Однако по итогам советского периода можно сказать, что туземец исчезает как социологическая категория. Неравенство сохраняется, но имеет стандартный, классовый характер. Главную роль в этом сыграли всеобщее образование и СМИ. Образ туземца сохраняется лишь как дискурсивный конструкт. Еще одно важное последствие советской эпохи — появление после ее окончания еще одного исторического Другого — СССР. В постсоветской России идентификация с СССР характерна для охранительных позиций, тогда как западники хотят строить новую Россию на отрицании советского прошлого.

Без радикальной реформы рентной системы и создания современных институтов Россию так и не примут в Европе за свою

Так мы приходим к современной картине, где западники продолжают идти на Запад (если вспомнить статью Ходорковского «Go West») и ненавидеть туземца. Характерный пример — недавние статьи Дениса Драгунского для «Газеты.ру», где он обвиняет во всех бедах России «сутулое и душное деревенское миросозерцание», по существу антиевропейское. Получается, что во всем плохом виноваты крестьяне (или, точнее, пережитки крестьянского сознания), чернь, которая повсюду и мешает жить. С другой стороны, есть националисты, патриоты, которые отрицают принадлежность России к Европе. Однако, как известно, отрицание — это парадоксальная логическая операция, оно никогда не бывает чистым. Отрицая что-то, мы в то же время утверждаем возможность его существования. Таким образом, все меры, которые сегодня принимаются для утверждения независимости России от Европы и Запада, остаются в рамках евроцентричного дискурса и продолжают традицию самоориентализации.

Правительство опять лавирует, причем если взять долгосрочную перспективу, то лавирует постоянно. За последние 16 лет мы стали свидетелями ранней путинской модернизации, административных и экономических реформ. Дальше мы имеем суверенную демократию, потом Медведева с модернизацией, потом «духовные скрепы». Теперь назревает очередной поворот к какому-то примирению с Западом (это пока лишь догадки, но не я один высказываю такие предположения). Проблема в том, что все это никуда не приведет. Даже если наступит очередная прозападная оттепель, то это не решит ключевой проблемы. Колониальная структура, рента, низкое качество институтов — все это сохраняется, и это нельзя преодолеть, в очередной раз пытаясь сделать из России Швейцарию. Без радикальной реформы рентной системы и создания современных институтов Россию так и не примут в Европе за свою. И эту инаковость будут терпеть только в одном случае — как это было в 1990-е годы, когда все происходящее в России рассматривали через призму «демократического транзита». Европа хочет видеть Россию нормальной страной по своим понятиям; Россия жаждет признания. И то и другое понятно, но при сохранении существующей колониальной системы невыполнимо.

До тех пор, пока мы спорим о том, Россия — это Запад или нет, мы не найдем выхода из этого тупика. Этот бесконечный спор выхолащивает политику, потому что мы постоянно обсуждаем внешнее самоопределение России, а не способы решения наших внутренних проблем. А народ, как и в XIX веке, по-прежнему безмолвствует. Вместо народа говорит колониальная элита.

Расшифровку подготовила Марина Романова.