В декабре Фонд содействия решению проблем аутизма в России «Выход» пригласил в Москву и Санкт-Петербург Софию Россовски и Синди Ванденбош, специалистов в области доступности музеев для посетителей с расстройствами аутистического спектра (РАС). В рамках этой поездки в «Гараже» состоялась беседа экспертов с сотрудниками музея, посвященная возможностям адаптации музейного пространства, мировому опыту разработки подобных программ и проблемам инклюзии в общеобразовательных и корректирующих школах в России и США. T&P публикуют расшифровку беседы.

София Россовски

генеральный директор некоммерческой организации City Access New York (CANY)

Синди Ванденбош

бывший лидер проекта «Культурные связи для людей с аутизмом», Консорциум по доступной среде в музеях

Мария Сарычева

сотрудник отдела инклюзивных программ Музея «Гараж»

Влад Колесников

сотрудник отдела инклюзивных программ Музея «Гараж»

Мария: С какого момента и почему вы начали заниматься инклюзивными программами?

Синди: Когда вы говорите «инклюзивные программы», что вы имеете в виду? Я просто хочу убедиться, что мы говорим об одном и том же.

Мария: Для нас инклюзия — это не только специально созданные программы для людей с инвалидностью и без, это еще и обеспечение доступности уже существующих активностей. Мы сейчас находимся только на первой ступени, повышая уровень доступности выставок и образовательных программ. Поэтому доступность музея — это не совсем инклюзия в буквальном смысле, потому что для двух визитов групп посетителей с аутизмом в ноябре 2015 года мы открыли музей на час раньше, чтобы люди чувствовали себя комфортнее.

Синди: Тогда мы говорим об одном и том же. Мое первое образование — антропология, потом я переехала в Нью-Йорк и стала работать в музее, посвященном истории рабочего класса. В нем был создан совет по доступности: вместе с образовательным отделом мы обеспечивали ее для всех посетителей. Этот совет состоял из десяти человек, в том числе людей с разными формами инвалидности. Мы представляли наши программы членам совета, а их задачей было дать нам обратную связь: они могли наблюдать со стороны или участвовать в экскурсиях и тому подобных мероприятиях и только после этого давать рекомендации. С одной стороны, мной руководило желание разрабатывать инклюзивные практики, которые доступны максимальному количеству людей, независимо от того, есть у них инвалидность или нет. Но с другой стороны, всегда есть потребность в увеличении знания о конкретной ее форме и о том, что именно нужно человеку в музейном пространстве, чтобы чувствовать себя комфортно. В идеале когда-нибудь у нас будет достаточно знаний, чтобы создать универсальную программу (как универсальный дизайн), и я надеюсь, что к тому моменту у нас уже будет полностью сформировавшееся инклюзивное общество.

Долгое время я проводила экскурсии с использованием тактильных материалов для слепых и слабовидящих посетителей, разрабатывала экскурсии для глухих и слабослышащих посетителей вместе с переводчиком жестового языка. На экскурсиях для детей с особенностями развития я училась подходить к своей работе более творчески, постоянно изобретать новые способы диалога, думать о том, как, например, структурировать информацию, чтобы человек с нарушением зрения понял, о чем я хочу рассказать. Всему, что касается доступности музеев для людей с инвалидностью, я научилась у людей с инвалидностью. Но делиться своими знаниями было бы невозможно без понимания того, что каждый человек, который приходит в музей, приносит свои трудности с собой: это может быть пониженная обучаемость, или у него просто болит голова и дурное настроение, или высокая сенсорная чувствительность.

К организации Museum Access Consortium (Консорциум по доступной среде в музеях. — Прим. ред.) я присоединилась, еще будучи музейным работником, и состою в ней уже на протяжении 10 или 12 лет. Это сообщество сотрудников музеев и людей с инвалидностью, объединенных идеей увеличения доступности музеев Нью-Йорка и готовых обсуждать музейные программы. Но это сообщество началось с 10–15 энтузиастов, которые хотели сделать музеи Нью-Йорка комфортными и доступными для каждого.

Мария: Что представляет собой инклюзивное образование в США?

С сентября 2015 года работает проект «Инклюзивная молекула» для образования детей с расстройствами аутистического спектра, при которых отсутствует речь. Ресурсный класс — это помещение для индивидуальных и групповых занятий и зона для сенсорной разгрузки. Таких классов уже девять в Москве и два в Воронеже.

София: В России структура американских инклюзивных школ и опыт в целом воспринимаются буквально. Было бы хорошо, если бы кто-то из ресурсных классов приехал и разобрался с системой образования в США, поскольку она отличается от города к городу. В каждом населенном пункте родители и общество решают, куда они отдают ребенка — в специальную школу или в инклюзивный класс. Государственная школа обязательно имеет отдел специального образования: в одном классе могут быть совершенно разные ученики — дети с церебральным параличом или с проблемами с концентрацией внимания. Не существует отдельного инклюзивного класса для детей с расстройствами аутистического спектра: например, в классе могут быть два человека с РАС и два человека с синдромом Дауна из 12 человек. Но никто не требует от ребенка с проблемами обучаемости того, что он будет учиться на том же уровне, что и все остальные. Все зависит от выбора конкретного учреждения в конкретном штате. То есть общая школьная система есть: это одинаковое количество лет и предметов. А программы и методические пособия различаются, так что способы решения задач инклюзивного образования — это личное дело каждой школы.

Кроме того, у каждого педагога есть 40 часов, которые он должен ежегодно тратить на повышение квалификации. Например, в одном городе увеличилось количество людей с аутизмом, и можно спрогнозировать, что вырастет и количество школьников с аутизмом, которые придут учиться через пять лет, поэтому педагогов обучают работать с детьми с аутизмом уже сейчас. Корректирующая школа — не приговор, ее не надо бояться. Просто внутри такой школы сосредоточено больше ресурсов: там больше специалистов, там есть психологи, медики. Но если вам далеко ездить в корректирующую школу, вы можете пойти в обычную. Это закон, школа не может вам отказать, она обязана предоставить возможность учиться, создав отдел специального образования. Это базовый закон, гражданское право на образование.

Мария: Какие специфические различия вы видите между пониманием инклюзии в России и в США?

София: Мне трудно ответить на этот вопрос, поскольку я мало знакома с инклюзией в России. Но мне кажется, что в России буквально воспринимают то, что дети в Америке ходят в обычные школы. Она может быть обычной — с общей крышей, но разными этажами. Это нужно понимать: инклюзивный класс и инклюзия — это индивидуальная работа, это не значит, что всех равняют под одну программу. В Америке есть такое понятие — people-centered. Оно означает, что программа разрабатывается для конкретного человека при его участии, и мы должны использовать все возможные ресурсы, чтобы человек получил то, что ему нужно.

Влад: В России инклюзивное образование предполагает, что для ребенка разрабатывается индивидуальная программа. При этом учитываются именно его особенности. Но то, что вы говорите про этажи, ведь больше похоже на интеграцию, а не на инклюзию.

София: Класс делится на большое количество групп, которые посещают разные занятия. Например, у Пети лучше с математикой, поэтому в его программе будет больше математических классов. И потому он их посещает: в России — с помощью тьюторов, в Америке — с помощью помощника учителя. Понимаете, помощник учителя — это простая должность. В России, чтобы быть тьютором, требуется высшее педагогическое образование, и это резко сокращает количество людей, которые захотят в этой должности работать. В Америке помощник учителя — это среднее образование и два года колледжа (то есть не высшее профессиональное образование). На сегодняшний день это принципиальное отличие: зачем человеку с высшим педагогическим образованием идти работать тьютором, если он может пойти работать учителем?

Влад: Бывает ли такое, что всех людей с инвалидностью собирают в один класс? Приветствуется ли это общественностью?

София: Это зависит от места. Например, мы находимся в городе N, и у нас есть школьный совет, в который входите вы, вы и вы. Вы, Влад, хотите, чтобы все дети с инвалидностью учились в одном классе?

Влад: Я не хочу.

София: А я, например, хочу. Давайте обсудим и проголосуем. Такие решения, связанные с формой обучения, принимаются конкретно на местах, в школах.

Влад: В России есть Федеральные государственные образовательные стандарты (ФГОС). Они не предполагают, что будет создан специальный класс, где будут обучаться люди с разными формами инвалидности. Они говорят о том, что у ребенка должна быть индивидуальная образовательная программа. Школа этого не может себе позволить, и поэтому всех детей скидывают в один класс.

София: Это не страшно, если есть ресурсная база. Если это будет 30 человек, то, понятное дело, ничего не выйдет, а если их 16, то еще может получиться что-нибудь интересное.

Влад: Почему специальная школа побеждает массовую, я прекрасно понимаю. Но в России коррекционные школы сейчас либо закрывают, либо объединяют с общими.

София: Вы находитесь в самом начале пути. У вас появились сейчас ресурсные классы в некоторых школах.

Влад: В некоторых. Возьмем, например, ситуацию, связанную со школами для неслышащих. Сейчас коррекционную школу совмещают с массовой под предлогом того, что так будет лучше всем — и слышащим, и неслышащим. На деле это означает, что у коррекционной школы убирают директора и она просто становится структурным подразделением общеобразовательной школы. При этом этот процесс сопряжен с увольнением специалистов-дефектологов, поскольку такой штатной единицы в общеобразовательной школе быть не может.

София: Это все болезни роста, поскольку вы сейчас начали эту деятельность волнообразно, стихийно. В России есть системные барьеры, например тот факт, что требуется специальное высшее образование для того, чтобы быть тьютором. Этот барьер не дает системе развиваться. То, о чем вы говорите, тоже системная проблема, ее нужно решать на более высоком уровне. Надо находить пионеров — директоров школ, которые готовы работать по-новому, которые готовы прислушиваться к мнению специалистов и опираться на какие-то исследования, а не просто на то, что они так решили. Это всегда процесс. Он происходит не за один год.

За время существования программы «Аутизм. Дружелюбная среда» фонд «Выход» провел несколько адаптированных театральных и кинопоказов для детей с РАС, а теперь по инициативе Музея «Гараж» и ГМИИ им. Пушкина запустил программы на их площадках. Совместно с отделом инклюзивных программ «Гаража» были проведены тренинги для персонала музея об особенностях детей с РАС. Результатом этой работы стала экскурсия по выставке «Луиз Буржуа. Структуры бытия: клетки» в «Гараже», на которую в ноябре впервые пришли посетители с РАС из инклюзивных школ Москвы и студенты (20–25 лет) из Технологического колледжа № 21.