Публикуем главу из книги «Повседневная жизнь в Северной Корее» журналиста Барбары Демик о северокорейской системе школьного образования.

Аккордеон и классная доска

Из-за смерти Ким Ир Сена последний экзамен (по музыке), который должна была сдать Ми Ран, отложили, так что она смогла получить диплом лишь осенью 1994 года. Для начала педагогической карьеры время было не самым подходящим — как, впрочем, и для всего остального. Ми Ран хотела скорее вернуться домой, к родителям, потому что в Чхонджине стало совершенно невозможно купить продуктов. Она попросила направить ее на работу куда-нибудь поближе к родному поселку, и, к счастью, ей удалось получить место воспитателя в детском саду недалеко от шахты, на которой работал ее отец. Молочно-кофейные холмы, где располагались месторождения, находились в 3 км пути по чхонджинскому шоссе от Кенсона. Родители Ми Ран очень обрадовались ее возвращению домой: теперь они могли следить за тем, чтобы она хорошо питалась. Для взрослых корейцев, не имеющих собственной семьи, особенно для незамужних женщин, вполне типично жить с родителями. Теперь Ми Ран могла помогать матери по хозяйству и составляла компанию отцу, который в те дни редко выходил на работу. Две комнаты их квартирки показались Ми Ран опустевшими, потому что старшие сестры вышли замуж, а брат учился в педагогическом колледже.

До детского сада было около 45 минут ходьбы. Он был почти точной копией того садика в Чхонджине, где Ми Ран проходила практику. Одноэтажное бетонное здание выглядело бы мрачно, если бы не окружавший его забор, разрисованный яркими подсолнухами. Над входной аркой висел транспарант с надписью «Мы живем счастливо». От прежних времен в дворике осталось кое-что из игровых снарядов: качели с поломанными деревянными сиденьями, горка и лесенка-«рукоход». Помещения для занятий были стандартными: обязательные портреты Ким Ир Сена и Ким Чен Ира над классной доской, низкие двухместные парты, сделанные из старых деревяшек на металлическом каркасе, под окнами — сложенные стопками матрасы для дневного сна. В большом книжном шкафу, расположившемся у противоположной стены, стояло всего лишь несколько книг, да и те уже стали неудобочитаемыми (это были очень старые посеревшие фотокопии, в которых буквы и фон почти слились). Книг и бумаги не хватало по всей стране, и матерям, если они хотели сами заниматься с детьми дома, приходилось переписывать учебники от руки.

Разница между городским и поселковым детскими садами становилась заметна при взгляде на самих воспитанников. Было очевидно, что за городом люди живут еще беднее, чем в Чхонджине. Детсадовцам не полагалось носить форму, и они щеголяли кто в чем, — чаще всего в видавших виды нарядах, надетых во много слоев, поскольку помещения практически не отапливались. Ми Ран была поражена тем, в каких обносках ходят некоторые дети. Помогая им раздеваться, она одну за другой разматывала тряпки, пока не добиралась до спрятанного под ними худенького тельца. Когда она брала кого-нибудь из малышей за руку, детские пальчики сжимались в кулачок размером не больше грецкого ореха. Ее подопечным было по 5–6 лет, но выглядели они года на 3–4. В Чхонджине Ми Ран занималась с детьми заводских рабочих и чиновников, а в этот детский сад ходили дети шахтеров. Оказалось, что в городе ситуация с питанием была все же лучше, чем здесь. Раньше шахтеры за тяжелый физический труд получали увеличенный паек — 900 г ежедневно вместо обычных 700 г. Сейчас, когда ни каолиновые, ни угольные шахты большую часть года не работали, шахтерскую продовольственную норму урезали. Ми Ран подозревала, что некоторые дети ходят в сад в первую очередь ради бесплатных обедов в столовой — жидкого супа, в котором, кроме соли и сушеной зелени, ничего не было, такого же, каким она сама питалась в студенческом общежитии.

Сонбун — комплексная система классификации всего населения Северной Кореи по критерию политической лояльности.

И все же Ми Ран взялась за работу с энтузиазмом. Стать педагогом, попасть в число образованных и уважаемых членов общества было огромным достижением для девочки из шахтерской семьи, тем более с таким плохим сонбуном. Каждое утро она просыпалась очень рано: ей не терпелось надеть хрустящую белую блузку, которую на ночь она клала под матрас, чтобы разгладить, и отправиться в детский сад. Занятия там начинались в 8 часов. Ми Ран старалась улыбаться как можно жизнерадостнее, встречая детей в классной комнате. Дождавшись, пока все рассядутся по своим местам, она доставала аккордеон. На нем должен был уметь играть каждый учитель (именно этот экзамен Ми Ран сдавала последним перед получением диплома). Аккордеон часто называли «народным инструментом», поскольку его можно было брать с собой, отправляясь на стройку или в поле: считалось, будто ничто так не вдохновляет людей на тяжелый «добровольный» труд, как бравурные марши. В школах учителя пели с детьми «Мы ничему не завидуем» — песню, которую каждый корейский ребенок знает так же хорошо, как английский — «Ты мигай, звезда ночная!» («Twinkle, Twinkle, Little Star» — популярное детское стихотворение британской поэтессы Дж. Тейлор — Прим.ред.). Ми Ран разучила ее, когда была школьницей, и прекрасно помнила наизусть:

Отец наш, в целом мире мы ничему не завидуем!
Трудовая партия бережет наш дом!
Все мы — братья и сестры!
И даже если огненное море будет наступать на нас, детям нечего бояться,
Ведь Отец всегда рядом!
В целом мире мы ничему не завидуем.

В своих «Тезисах о социалистическом образовании», опубликованных в 1977 году, Ким Ир Сен писал: «Научное и технологическое образование народа, а также его физическое воспитание могут осуществляться успешно только на твердой основе политической и идеологической подготовки». Так как воспитанники Ми Ран еще не могли самостоятельно прочесть многочисленные труды Великого Вождя (ему приписывалось авторство более дюжины книг, почти столько же — Ким Чен Иру), она читала им отдельные отрывки вслух. Ключевые фразы дети должны были повторять за ней хором. Слушая, как очаровательные малыши звонкими детскими голосками декламируют сентенции Ким Ир Сена, взрослые всегда расплывались в одобрительных улыбках. За идеологической подготовкой следовали другие занятия, однако образ Великого Вождя всегда витал где-то рядом. На любых уроках, будь то математика, природоведение, чтение, музыка или рисование, детей учили преданности руководству страны и ненависти к врагам. Например, в учебнике арифметики для первого класса встречались такие задачки:

Восемь мальчиков и девять девочек исполняют гимн во славу Ким Ир Сена. Сколько всего детей поют гимн?

В букваре для первоклашек 2003 года издания есть стишок под названием «Куда мы идем?»:

Где мы?
Мы в лесу.
Куда мы идем?
Мы идем через горы.
Что мы будем делать?
Мы будем убивать японских солдат.

Одна из песен, которые разучивали дети на музыкальных занятиях, называлась «Прикончим американских ублюдков»:

Наши враги — американские ублюдки,
Которые хотят захватить нашу прекрасную Родину.
Я сам сделаю себе ружье
И буду убивать их. БАХ! БАХ! БАХ!

В книгах для чтения, предназначенных для начальных классов, рассказывались истории о детях, которых избивали, закалывали штыками, жгли заживо, обливали кислотой или бросали в колодец негодяи, обязательно оказывавшиеся христианскими миссионерами, японскими ублюдками или американскими империалистами. В одной из таких историй, напечатанной в популярной хрестоматии, американцы насмерть забили ногами мальчика, который отказался чистить им ботинки. У янки на картинках были огромные горбатые носы, как у евреев на антисемитских карикатурах в фашистской Германии. Ми Ран много слышала о жестокостях, которые творили американские солдаты во время Корейской войны, но не знала, чему верить. Ее мать вспоминала, что американцы, проходившие через ее родной город, были высокими и красивыми.

— Мы обычно бежали за ними следом, — рассказывала она.
— Вы бежали за ними? А не от них?
— Нет, они угощали нас жевательной резинкой, — отвечала мать.
— То есть они не пытались вас убить? — с сомнением переспрашивала Ми Ран.

На занятиях по истории детей водили на экскурсии. Во всех крупных начальных школах были специальные классы, где проходили уроки, посвященные Великому Вождю. Такой кабинет назывался музеем Ким Ир Сена. Дети из шахтерского садика ходили в самую большую начальную школу Кенсона, чтобы посетить этот особый класс, который располагался в новом крыле и был более чистым, светлым и теплым, чем остальные школьные помещения. Партийные работники время от времени проводили проверки, чтобы удостовериться, что музей Ким Ир Сена содержится в идеальном порядке. Эта комната была своего рода храмом. Даже детсадовцы знали: здесь нельзя смеяться, толкаться или перешептываться. У входа они разувались и тихонько строились в шеренгу. Подойдя к портрету Ким Ир Сена, дети три раза низко кланялись и говорили: «Благодарю тебя, Отец».

Читатели T&P могут приобретать книги издательства Альпина Нон-фикшн с 15% скидкой. Для этого при заказе в интернет-магазине вам нужно ввести в соответствующее поле кодовое слово — theoryandpractice.

Переписывание истории и придумывание легенд — обычное дело для КНДР. В 1996 году куда труднее, чем создать очередной миф, было построить дом. Задача заключалась в том, чтобы школьные музеи Ким Чен Ира ни в чем не уступали музеям его отца, однако промышленность стояла, и достать кирпич, цемент и даже дерево было очень сложно. Наибольшую ценность представляли собой оконные стекла, так как стекольный завод в Чхонджине не работал. Если окно разбивалось, его закрывали кусками пластика. Единственная в стране функционирующая стекольная фабрика находилась в портовом городе Нампхо, но у школ не было средств на приобретение ее продукции. В Кенсоне придумали такой план: ученики и учителя соберут изделия из белой глины знаменитого местного промысла и отвезут их в Нампхо, где расположены обширные солончаки. Керамику предполагалось обменять на соль, соль продать, а полученную прибыль пустить на покупку стекла. План был слишком запутанный, однако лучшего никто предложить не мог. Школе поручили оборудовать музей Ким Чен Ира собственными силами. Директор попросил учителей и родителей поучаствовать в этой операции. Благодаря энергичному характеру, острому уму, а главное — благонадежности Ми Ран оказалась в числе тех, кто поехал в Нампхо.

Впервые за многие годы девушка уехала из родного поселка дальше Чхонджина, и, как ни была она погружена в собственные мысли, удручающие картины бросались ей в глаза. Она видела одетых в лохмотья детей чуть старше ее воспитанников, которые выпрашивали на станциях еду. Последнюю ночь в Нампхо, после того как было куплено стекло, Ми Ран и ее спутники провели под открытым небом у вокзала, потому что денег на гостиницу у них не хватало, а погода стояла достаточно теплая. Перед зданием было что-то вроде парка или, точнее, дорожное кольцо с единственным деревом посередине и лужайкой вокруг него, где народ и спал, разложив на траве картонки и виниловые коврики. Ми Ран постаралась устроиться поудобнее и уже начала засыпать, как вдруг увидела, что некоторые люди встали со своих мест. Они тихо переговаривались между собой и показывали на человека, который свернулся под деревом рядом с ними и как будто бы крепко спал. Только на самом деле он был мертв.

В первый же день работы в садике Ми Ран поразилась, насколько малы ее воспитанники; теперь же ей казалось, что они стали еще меньше, как будто время повернуло вспять подобно кинопроектору, запущенному в обратную сторону. Родители каждого малыша должны были приносить немного дров для отопления детского сада, но многим семьям это оказалось не под силу. Большие головы детей болтались на тоненьких шейках, хрупкие ребра торчали над неимоверно тонкими талиями. Пояс ребенка можно было обхватить ладонями. У некоторых малышей начинали пухнуть животы. Все это теперь еще сильнее бросалось в глаза Ми Ран. Она вспомнила виденную когда-то фотографию жертвы голода в Сомали: у того человека тоже выпирал живот. Девушка не знала медицинской терминологии, но помнила из лекций о питании, что такие симптомы бывают вызваны сильной нехваткой белка. Еще Ми Ран стала замечать, как черные волосы ее подопечных начинают светлеть, приобретая медный оттенок.

Столовую в детском саду закрыли из-за отсутствия продуктов. Дети должны были приносить еду с собой, но многие приходили с пустыми руками. Когда таких оказывалось один-два человека в группе, Ми Ран отделяла для них по ложке у тех, у кого еда была. Но вскоре родители, которые давали детям обеды с собой, начали жаловаться. «У нас дома слишком мало продуктов, чтобы с кем-нибудь делиться», — сказала одна из матерей.

Воспитателям полагалось относиться ко всем подопечным одинаково, но у Ми Ран все-таки имелась любимица. Звали ее Хе Люн (Сияющая Доброта), и в свои 6 лет она была настоящей красавицей с большими живыми глазами и такими длинными ресницами, каких Ми Ран никогда не видела у детей. Вначале девочка активно участвовала в уроках и всегда внимательно смотрела на воспитательницу, стараясь не упустить ни единого слова. Но теперь Хе Люн стала апатичной, иногда засыпала прямо на занятиях. Однажды Ми Ран заметила, что тельце ребенка обмякло, а щека прижата к деревянной крышке стола. «Просыпайся, просыпайся», — проговорила она и, подойдя к девочке, приподняла ее голову. Глаза Хе Люн казались щелками под опухшими веками. Малышка не могла сфокусировать взгляд. Волосы были ломкими и неприятными на ощупь.

Через несколько дней девочка не пришла в школу. Ее семья жила по соседству с Ми Ран, и та решила, что зайдет проведать ученицу по дороге домой. Но не зашла. А зачем? Она и так знала, что случилось с Хе Люн. Но ничем не могла помочь. Подобные симптомы проявлялись у многих детей. На занятиях они сползали со стульев. Во время прогулок оставались в классе и спали прямо за партами или на матрацах, пока здоровые малыши лазили по спортивным снарядам и качались на качелях. Все происходило по одной и той же схеме: сначала ребенок приходил без дров, потом без обеда, потом становился заторможенным и постоянно засыпал и наконец безо всякого объяснения переставал ходить в садик. За три года число подопечных Ми Ран упало с пятидесяти до пятнадцати.