4 октября в Дирекции образовательных программ начнется курс «История кино. ХХI век» — десять лекций о современном кинематографе и киноиндустрии в России, которые прочтут Марина Разбежкина, Андрей Плахов, Жора Крыжовников и другие теоретики и практики кино. T&P поговорили с куратором программы кинокритиком Антоном Долиным о художественной критике и современных медиаформатах, фатальной ностальгии и ее причинах, а также о том, как выбрать, что посмотреть.

— Как вы составляли программу курса и для кого он создавался?

— Инициатива создания этого курса мне не принадлежит: идею предложили представители Дирекции образовательных программ. Они хотели, чтобы я прочитал курс из десяти лекций. Но в прошлом году я проводил одну лекцию в неделю в Школе-студии МХАТ и надорвался: у меня пять разных работ, и я ничего не успеваю. В итоге я согласился стать куратором проекта и прочитать одну лекцию.

В программе заложены несколько идей. Первая — мы живем в XXI веке, но до сих пор этого не осознаем; говорим и рассуждаем о кино (да и не только) в иерархиях и понятиях XX века. Мне не нравится, что лекции обычно читают только теоретики или практики. Например, те, кто описывает кино, — критики, и те, кто его снимает, но часто мало смотрит, — режиссеры. Мне хочется, чтобы в этом курсе участвовали, условно, теоретики (критики, фестивальные кураторы) и практики (режиссеры и продюсеры). В итоге я позвал интересных специалистов, которые свободны в это время и готовы прочитать лекцию за более чем символическое вознаграждение. Каждого я попросил говорить об одном из аспектов кино сегодня. Например, что такое сейчас дебютное кино, как русское кино воспринимается в мире; о европейском и азиатском кино. Мы будем учитывать международный контекст, но в фокусе будет русский кинематограф, потому что и фестивальные кураторы, и режиссеры в большей степени работают с этим контекстом, это их зона ответственности. Аудитория курса — это все, кто купит абонементы. Я верю в просвещение и стараюсь им заниматься на тех медиаплощадках, с которыми работаю. Если бы я при своей занятости думал про то, кто моя аудитория и в каком формате правильнее писать, наверное, я бы сошел с ума.

— Концепция курса, которая отражена в названии, — это связь истории кино с современностью. Как вы относитесь к заимствованиям в культуре и реактуализации понятий?

— Большого количества Базенов вокруг не наблюдается. То, что я вижу, это не реактуализация, а, скорее, инерция и ностальгия. В 1916 году с инерцией уже ничего нельзя было поделать. Шла война, а люди все еще жили по понятиям XIX века. Царизм и все то, что потерпело поражение на рубеже веков, существовало по старым законам и не хотело меняться. Сегодня многие оперируют мыслями, которые родились в XX веке. Но даже разговаривая на таком языке, мы думаем о современности. Я часто сталкиваюсь с фатальной ностальгией. Например, именно такой характер носит ностальгия по СССР. Даже те, кто действительно жил в СССР, находятся под воздействием мифов, которые появились за последние 25 лет. О сознании молодых людей говорить еще сложнее. Дело довершается скверным историческим образованием в школах и университетах. При этом вокруг нас постоянно возникают явления, которые нужно осмысливать. Только в XXI веке стала возможной победа документальной картины на Берлинском кинофестивале или появление черно-белого «Артиста» на «Оскаре».

«Артист»

«Артист»

— Какие качества, помимо быстроты реакции на происходящее, помогают вам и могут помочь начинающим авторам и читателям освоиться в новых медиа?

— Главное качество — отключение всех предрассудков. Ценности постоянно меняются. В последние годы в разных странах обострились схватки за права меньшинств. При этом у всех свои меньшинства: условно, у нас — либералы, а в исламских государствах — атеисты. Все меньшинства рождаются и существуют в общественном сознании. Задача тех, кто говорит для многих и думает о развитии общества, — дать этим меньшинствам права, которых они лишены. Это происходит, когда азиатский фильм побеждает на крупнейшем мировом фестивале и получает приз от модного и ликвидного режиссера.

«В реальности ни Антониони, ни Бергман не являются общеизвестными режиссерами»

Постепенно исчезает гегемония американского кинематографа — искусства рассказывать истории. Это связано с показами ненарративного кино в Локарно и бумом сериалов, которые отказываются от традиционных нарративных технологий (Аристотель), иначе зрители не будут ждать продолжения месяцы, а то и годы. Кинематографисты все чаще плетут истории из реальной жизни. Мы наблюдаем, как за «Оскар» борются почти бессюжетная «Игра на понижение» и журналистское расследование «В центре внимания». Это революция — пусть тихая, не всеми замеченная. Но сейчас наступило время, когда эксперимент выходит из поля эксперимента и меняет зрителя.

— Ваши репортажи с кинофестивалей можно услышать по радио или прочитать на «Афише». Как вы относитесь к этому формату, который предполагает рассказ о том, что почти недоступно большинству?

— Сейчас я могу точно ответить на этот вопрос. Если я и мои коллеги начинаем говорить и писать о каком-то фильме, то на это обращают внимание прокатчики, которые могут купить фильм для российского зрителя. Их логика понятна: если лидеры мнений говорят о чем-то, это будет пользоваться спросом. Конечно, благодаря торрентам люди сегодня могут посмотреть почти любой фильм. Раньше критик был Колумбом, он кричал: «Земля!» — и все шли за ним к новым открытиям. Теперь мы лоцманы в безразмерном архипелаге и занимаемся навигацией. Постоянно выходят новые картины, на этой неделе вышло 11 фильмов. Все наши листинги — не акт восхваления, а навигатор. По этим спискам читатели выбирают, что посмотреть. На передаче «Вечерний Ургант» меня попросили посоветовать что-то из старого кино. Я вспомнил «Голову-ластик». Вы не представляете, сколько людей после этого совета подошли ко мне или написали: многие из них не знали ни фильма, ни режиссера. А мы думаем, что такие вещи известны всем. Коллеги порицают меня за то, что, обладая медийной властью, я рассказываю про Ларса фон Триера, а ведь есть море прекрасных малоизвестных режиссеров. В реальности общеизвестными не являются ни Антониони, ни Бергман. Я думаю, что сначала надо узнать классику, а потом погружаться в эзотерику. Перескакивать через голову Бергмана перед просмотром Педру Кошты неправильно. Перед Пелевиным стоит прочитать «Капитанскую дочку» и «Преступление и наказание».

— Как на Западе воспринимают кинокритиков?

— Американские критики до сих пор влиятельны, но из-за развития интернета они теряют позиции. Форматы меняются, наибольшей популярностью теперь пользуются блоги. Например, блог критика Роджера Эберта читают и после его смерти. Во Франции критиков ценят. Это вообще единственная страна, где можно заработать, если выпустить румынский фильм, что невозможно даже в Румынии. В советских органах печати не было традиции независимой критики. В 1990-е такая критика начала формироваться, но власть изменилась, и многие частные СМИ стали государственными. Отделы культуры стали закрываться первыми, необходимость в напряженной интеллектуальной деятельности во многих медиа пропала. Сегодня на Западе почти нет представления о русской критике, меня знают и зовут коллеги. Правда, я представляю Россию в авторитетном кинобизнес-издании Screen International, у них свое жюри на многих фестивалях.

— Англоязычные СМИ почти каждую неделю пишут про «Игру престолов». В России, кажется, только вы. С чем связано это пренебрежение критиков к массовым продуктам?

— Российские критики не готовы писать ни о чем, потому что они потеряли надежду быть прочитанными и услышанными. Такое положение вещей напрямую связано с ситуацией в стране. Теряется вера в силу и необходимость доверия массмедиа, которые превращаются в агитотделы. В агитационных изданиях первыми отмирают отделы культуры. Самые лишние и вредные сотрудники в пропагандистском издании — это люди, которые учат думать, — критики. Поэтому многие явления остаются без осмысления. В России сегодня нет рынка для аналитики культурных явлений. Мой случай — это история про выпускника филфака, который знает пару языков, умеет складно писать, говорит, что ему интересно думать, не боится микрофона и камеры и которому повезло.

«Для меня критик — не творческая единица, его труд ближе к научной деятельности»

Мы живем в стране, в которой происходит маргинализация культурной журналистики. Раньше я много читал медиа, но сейчас другая политическая ситуация, и я читаю художественную литературу. Читать «Сеанс» или «Искусство кино» мне тоже интереснее, чем быстрые медиа. Для меня критик — не творческая единица, его труд ближе к научной деятельности. Критик стоит по другую сторону баррикад от художника, он не должен питаться энергией заблуждения. Я против одержимых критиков.

— В вашей книге «Уловка XXI. Очерки кино нового века» вы пишете про три вида режиссеров: постмодернистов, реалистов и, условно, идеалистов. Расскажите про них чуть подробнее.

«Уловка XXI. Очерки кино нового века»
«Уловка XXI. Очерки кино нового века»

— В той книге я придерживаюсь методологии волюнтаризма, который помог мне распределить режиссеров по трем отрядам. В 2000-е мы наблюдали взлет кинематографа постмодерна: культовым фильмом было «Криминальное чтиво», а режиссерами — Триер, Коэны, Альмадовар. Все они отвечали условным критериям постмодернизма: им присуща ироничность, цитатность, металитературность, многоуровневость и авторефлексия. В 1999 году в Каннах победили братья Дарденн. Тогда произошел поворот в сторону реализма: стирались границы между документальным и игровым кино, распространение цифровой техники сделало кинопроизводство более дешевым. Появились новые авторы: Кристи Пую в Румынии, те же Дарденны в Бельгии. Реализм для кинематографа стал ловушкой. Я считаю, что кино по своей природе фантомно, оно тяготеет к преодолению реальности, и поэтому идеалистами я окрестил тех авторов, которые позволили себе уноситься в другие миры и образцово-показательно впадать в детство. Среди них — студия Pixar, Пол Андерсон или дель Торо. Мы и сейчас еще живем в том времени.

— Какие стратегии выживания медиа вы видите?

— Единственное спасение в эклектической культуре — это четкое понимание границ своих интересов. Я иногда вел занятия с дурацкой темой «Как смотреть кино?». Я начинал с того, что универсального ответа нет и что и так понятно, что лучше смотреть фильмы на большом экране с оригинальным звуком и так далее. Но в реальности критик не поможет, человек должен сам понять, что ему надо, и ответить на вопрос «Зачем я смотрю кино?». Если кино вам нужно для самообразования, то не нужно пропускать сотни, тысячи лучших фильмов. Я тоже когда-то смотрел фильмы по этим спискам и, как и многие, ходил на показы Наума Клеймана в Музей кино. Если кинематограф интересует зрителя с точки зрения моды, то надо ходить за трендами. Если вы любитель коммерческого кинематографа (скажем, гик, для которого «Доктор Стрэндж» — событие года), то вам — в тематическое сообщество: там вырабатываются собственные критерии, неподвластные критикам и истории кино.

— Сейчас люди часто тратят свободное время на дополнительное образование: онлайн-курсы, репетиторы, факультативные лекции — вплоть до смены профессии. Как вы сами учитесь и что посоветуете другим взрослым неофитам?

— Не замыкайтесь на одной сфере. Синефилы никогда не прислушаются к такому совету, но. Выключите свой компьютер и сходите на выставку Рафаэля, но зайдите и на Кошлякова. Можно послушать Малера, но знать и про Oксимирона. Жадно прочитать нового Франзена, но и пролистать Пелевина. Почитайте то, что пишут на «Кольте» и «Афише», но преодолейте отвращение и посмотрите сайт «Известий» — это часть мира, в котором вы живете.

Фото: © Даша Самойлова/Inde.io