Историков можно разделить на тех, кто вписался или не вписался в «антропологический поворот». Критерием становится вопрос: кто субъект истории — люди или институции? Доктор исторических наук, автор многочисленных книг Наталия Лебина относится к ученым, которых интересуют первые. T&P публикуют тезисы ее лекции «Антропологический поворот: вписались ли в него историки?» о «человеческом» в официальных архивах и о том, как стенограммы, описи и другие документы помогают конструировать советскую повседневность.

Наталия Лебина

доктор исторических наук, профессор

Лекция прошла 20 сентября в рамках клуба журнала «Новое литературное обозрение» в библиотеке Ф. М. Достоевского

Тем, кто хочет изучать историю человека, предстоит работа с архивами. В России основная часть архивов принадлежит государству. Как в официальных источниках найти сведения о частной жизни человека и придать им антропологическое измерение? Попробуем посмотреть на минувшее с новой оптикой, в фокусе которой уже не войны, государства и революции, а частная жизнь человека — его отношение к вещам, запахам, звукам.

Стенограмма, или Красноармеец в ампирных одеждах

Я работала в одном из городских фондов Ленинграда. Эти учреждения занимались вопросами общественных туалетов, крематориев, чистоты улиц. В архиве я нашла огромную папку «Дело о переустройстве верхушки Александровской колонны». После смерти Ленина в 1924 году на ее верхушке решили воздвигнуть самый большой памятник вождю. Вопрос об установке стала обсуждать специальная комиссия, в составе которой работал архитектор и директор Музея Ленинграда Лев Александрович Ильин. Вот как он комментировал предложения комиссии: «Я не против того, чтобы поставить памятник Ленина на вершину. Но вам не кажется странным поставить Ленина в пиджаке и кепке на классическую колонну? Может, одеть его в тогу?» После комиссия предложила поставить на эту колонну красноармейца. Ильин сказал: «Ну хорошо, пусть красноармеец, но в ампирных одеждах».

Официальные протоколы в данном случае мы рассматриваем не только как свидетельство абсурда в революционном сознании, но прежде всего как документ, в котором сохранились тактики выживания. Наблюдая манеры языкового камуфляжа, мы узнаем, как через лексику и жесты один человек из досоветской культуры пытался говорить с представителями советского мира.

Опись, или Буржуазный «мужской бижжак»

Вторая история — про работу с описью. Существует фонд так называемых мебельных дел. Помните архивариуса из романа Ильфа и Петрова, того, который продал не тот гарнитур? Мебельные дела заводились в 1918–1919 годах —именно тогда из буржуазных квартир выселяли хозяев и вселяли представителей нового класса. Кажется, что эти процессы были хаотичны, но после осмотра фондов оказалось, что и вселение, и выселение было формализовано. Сохранились акты описания квартир. В них — множество пунктов, в которых указывалось, какие вещи были в квартире и кто был хозяин. Для ученого важно, как люди заполняли эти списки с точки зрения языка. Например, встречаются такие фразы: «бижжак мужской», «звязи для звязу». Сначала я не поняла, что это такое. Потом в копии, которую сделала машинистка более грамотная, чем составитель описи, я нашла, что «звязи для звязу» — это весы для взвешивания. В данном случае мы смещаем фокус внимания с предметов на язык перечисления. Анализ подобных выражений помогает историку составить представление о речи советского чиновника, который контролировал важные процессы 1920-х.

http://russkii-krest.livejournal.com/

http://russkii-krest.livejournal.com/

Официальное письмо, или Агент Гагарин

Третий пример — официальный ответ на письмо князя Андрея Петровича Гагарина, первого ректора Политехнического института. Все вещи его семьи при переезде хранились в квартире знакомых. В эту квартиру пришла комиссия, которая все описала и изъяла. Гагарин пытался вернуть вещи и написал проникновенное обращение, но в ответ получил отповедь, что он агент мирового капитализма и его вещи больше ему не принадлежат. В этом случае исследователь должен обратить внимание и на лексику отказа, на язык советской повседневности.

Личные дневники и цензура

Работа с личными источниками часто осложняется степенью их откровенности. Например, воспоминания жены Ландау до сих пор почти не рассматриваются в научной среде как источник из-за обилия личных оценок и деталей. Историк повседневности обязательно работает с воспоминаниями и художественной литературой. Я часто использую воспоминания «Сложное прошедшее» Михаила Юрьевича Германа, старшего брата Алексея Германа. Особенность этого документа в том, что большая его часть посвящена детству. Это странно, так как обычно о детстве нам рассказывали, а сами мы с трудом можем восстановить первые годы своей жизни в деталях. Так что антропологический след в таких документах проследить сложнее, потому что мы не знаем, как сильно в эти воспоминания вмешивались окружающие.

Хочу обратить внимание на особое отношение к дневникам. Эти источники в максимальной степени подвержены внутренней цензуре. Личность автора дневника гораздо больше влияет на содержание, чем в письмах или других источниках, и нам постоянно приходится учитывать эту личность, когда мы делаем какие-либо предположения или выводы.

Для уточнения исторических деталей сегодня часто обращаются к художественной литературе. Например, в литературе 1960-х годов писатели разных направлений, от Гранина до Аксенова, похоже фиксируют бытовые детали, эти книги могут быть свидетельством о быте и нравах того времени.

http://russkii-krest.livejournal.com/

http://russkii-krest.livejournal.com/

Историк, или Пять поколений советского быта

В работе ученого важно учитывать, что историк — тоже носитель антропологического знания. Сейчас я работаю над книгой «Билет на колбасный поезд: Этюды советского городского быта 1917–1991 годов». Это воспоминания о пяти поколениях моей семьи с комментариями. Через историю семьи я посмотрю на историю советского быта. Формально мой подход к написанию этой работы будет напоминать метод пуантилистов, когда части целого точечно наносятся на холст. Работа будет выстроена как алфавитный список важных тем, который можно читать с любого места. Словарная структура книги напоминает мне эксперимент, который проводил Институт истории партии. В 1932 году историки партии составили словник для того, чтобы малограмотные люди смогли написать воспоминания к 15-летию революции. Это, кстати, был один из первых примеров тематических воспоминаний в СССР.