Роль книг в нашей жизни отражена во множестве метафор: книга — друг, учитель, судья, оружие; сосуд знания, зеркало жизни, путеводная звезда. Среди множества образных параллелей есть медицинская: книга — лекарство, чтение — лечение, библиотека — аптека, писатель — врач. В рамках спецпроекта с премией «Просветитель» T&P публикуют отрывок из книги Юлии Щербининой «Время библиоскопов: Современность в зеркале книжной культуры» о том, как изменяется с течением времени врачебная роль книг.

Древнейшее лекарство

Способность чтения оказывать целительное воздействие признана с давних времен. Хрестоматийные примеры — табличка «Лекарство для души» при входе в книгохранилище фараона Рамзеса II, упоминание книг как врачующих средств в сказках «1001 ночи». Чтение Корана в лечебных целях рекомендовалось в каирском госпитале Аль-Мансур еще в 1272 году. В Европе практика врачевания книгами получила официальный статус со второй половины XVIII века, тогда же были заложены первые теоретические основы библиотерапии и созданы библиотеки со специальным подбором литературы. Так, английский врач Сайденген «назначал» своим пациентам «Дон Кихота». С 1802 года библиотерапевтические идеи стали распространяться и в США усилиями «отца американской психиатрии» Бенджамина Раша. А основателем библиотерапии как науки считается шведский невропатолог Яроб Билстрем.

В России история книголечения началась с «Общей терапии» (1836) Иустина Дядьковского. Большой теоретический вклад внесли библиопсихологические работы книговеда и библиографа Николая Рубакина, автора «Программы по исследованию литературы для народа» (1889) и знаменитых «Этюдов о русской читающей публике» (1895). А местом рождения советской библиотерапии стал Харьковский психоневрологический госпиталь, где в 1927 году философ, врач и педагог Илья Вельвовский начал использовать чтение в качестве лечебно-оздоровительного средства. Первый в СССР кабинет библиотерапии для реабилитации больных неврозами открылся в 1967 году в санатории «Березовские минеральные воды» Харьковской области. Активными пропагандистами библиотерапии этого периода были психиатр Михаил Кутанин, библиограф Агнесса Миллер.

Уральский автомобильный завод. Дом техники. Ком...

Уральский автомобильный завод. Дом техники. Комната отдыха, 1950. © История России в фотографиях

В строго терминологическом значении под библиотерапией (греч. biblion — книга + heraрeia — лечение) понимается метод психотерапии, использующий литературу как одну из форм лечения словом. Синонимы и близкие понятия: либротерапия, компенсаторное чтение, коррекционное чтение, оптимистическое чтение. В этой области мы фактически шли шаг в шаг с американцами. В 1916 году государственный деятель Сэмюэль Крозерс ввел в научный обиход термин «библиотерапия», а Николай Рубакин в Женевском педагогическом институте основал библиопсихологию — новое научно-прикладное направление на стыке психологии, литературо- и библиотековедения. […]

На современном этапе библиотерапия — это интегративная междисциплинарная наука, использующая медицинские разработки, достижения психологии и социологии, данные библиотековедения и речеведения. Основная суть библиотерапии состоит в особом отборе литературы и специальной организации чтения. Самостоятельно либо с помощью специалиста (психотерапевта, библиотекаря) читатель извлекает из книг идеи, смыслы, образы, которые помогают нормализовать его эмоциональное состояние, способствуют преодолению болезненных состояний. Сегодня имеются научные данные о том, что регулярное чтение улучшает работу мозга и предупреждает болезнь Альцгеймера, помогает бороться с бессонницей, заметно снижает уровень стресса (на ⅔ за 6 минут) и на 68% лучше снимает стресс, чем прослушивание музыки.

Магниты небес

В самом общем и упрощенном виде лечебное воздействие художественной литературы основано на реверсии и дистанцировании. Реверсия предполагает смену ролей: читатель узнает себя в персонаже, проецирует свою жизненную ситуацию на книжную либо вживается в персонажа, идентифицирует себя с ним в процессе чтения. Следующий этап — дистанцирование: читатель мысленно отстраняется от имеющихся у него проблем и недугов, «переплавляя» их в литературный сюжет, «подставляя» вместо себя персонажа. Однако это только внешний психологический аспект, а есть более сложный и скрытый — философский. Чтение как возвышающий акт — что стоит за этим традиционным представлением, прочно укоренившимся в культуре? Здесь не просто очередная метафора — одухотворения и облагораживания человека с помощью литературы. Книга в самом прямом, буквальном смысле задает вертикаль бытия.

Основные состояния, при которых наше тело пребывает в горизонтальном положении: сон, болезнь, смерть. Чтение, даже если оно происходит лежа, задает движение по вертикали. Следя за развитием действия, увлекаясь повествованием, мы на какое-то время пребываем в состоянии измененного сознания, исчезаем из реальности. Не случайно в английском сленге имеется также выражение book hangover (книжное похмелье). Пусть мысленно и условно, читатель перемещается в вертикальную плоскость. Книги — «магниты небес» — блистательное и очень точное определение Цвейга.

«В мрачные дни душевного одиночества, в госпиталях и казармах, в тюрьмах и на одре мучений — повсюду вы, всегда на посту, дарили людям мечты, были целебной каплей покоя для их утомленных суетой и страданиями сердец! Кроткие магниты небес, вы всегда могли увлечь в свою возвышенную стихию погрязшую в повседневности душу и развеять любые тучи с ее небосклона». Стефан Цвейг, «Благодарность книгам», 1937

[…] Сейчас уже никто не относится к книге, как Александр Македонский, который брал с собой в военные походы «Илиаду» в золотом ларце и на ночь клал у изголовья рядом с мечом. Однако, утратив сакральный статус в современном мире, чтение сохраняет экзистенциальный смысл. В таком контексте первичным оказывается не содержание чтения, а сам процесс: перемещая взгляд по строчкам, листая страницы или слушая текст в устном исполнении, мы ощущаем себя живыми. Болезни отступают, проблемы забываются, беды кажутся не столь ужасными. И, пожалуй, это главный лечебный эффект чтения. Все прочее (самопознание, соучастие, сопереживание) тоже важно, но уже вторично и производно.

Библиотерапия — «небесная магнитотерапия». Причем здесь нет никакой выспренности или романтики. Чтение в чем-то подобно еще и спорту: оздоровительный эффект достигается совершением определенных действий. Не случайно чтение называют также гимнастикой ума. Все по-медицински четко и лаконично: читать означает жить.

«Убаюкать мятежную кровь»

В эпоху Просвещения исцеляющая метафора применительно к литературе трактовалась обобщенно и широко: чтение как социальная терапия, писатель как диагност общественных пороков. В это время были чрезвычайно популярны медицинские заглавия книг вроде «Пластырь для души». Иные из них были образчиками словесной вычурности: «Душецелебная аптечка аптекаря душеслова», «Духовный клистир для душ, в кротости своей страдающих от запора», «Душеспасительный ночной колпак, скроенный из утешительных речений» (примеры из знаменитой «Комедии книг» Иштвана Рат-Вега). Подобные названия, при всей их нелепости, транслировали все ту же идею врачующей силы книг. […]

Позднее библиотерапевтическая роль книги рассматривается уже вполне серьезно. Скажем, гетевскому юному Вертеру книга была необходима, чтобы обрести гармонию с собой и миром, успокоить страдающую душу, «убаюкать мятежную кровь». Пушкинский Сальери признавался Моцарту, что Бомарше советовал ему при посещении «черных мыслей» перечитать «Женитьбу Фигаро». Смертельно раненый Андрей Болконский просит положить ему под голову Евангелие. Суть сказкотерапии замечательно показана в рассказе Чехова «Дома»: отчаявшись убедительно разъяснить семилетнему сыну вред курения, отец сочиняет историю о гибели целого королевства из-за курения принца.

Современный взрослый безнадежно болен, его диагноз — постмодернизм головного мозга

В разное время литературы занимались и разработкой библиорецептур. Например, в романе английского писателя Булвера Литтона «Кэкстоны» (1849) легкое чтение рекомендовано от насморка, приключения — от тоски и уныния, биографии — от душевных потрясений, научные труды — от депрессии и отчаяния, стихи — при финансовых катастрофах. Карел Чапек в очерке «Что когда читается» (1927) «в случае умеренной хандры» предписывает «роман экзотический, исторический или же утопический»; при неожиданной болезни — увлекательное чтение, но «непременно с благополучным концом»; при хроническом заболевании — «что-нибудь благодушное и положительное».

Эра подозрения

Многим нашим современникам, отказавшимся видеть мир как проблему, отрицающим саму проблематизацию бытия, «душеполезное» чтение если и нужно, то не как радикальное, а лишь как симптоматическое лечение. Плевать на «мировую скорбь», которая уже давно стала объектом иронии и пишется в кавычках. Кто-нибудь из рядовых читателей вообще помнит сейчас автора этого понятия? А ведь, кстати, именно он обосновал также тезис о том, что «тело следует рассматривать не только как детородителя, но также и как книгородителя». Что означает проблематизация бытия? Во-первых, поиск ответов на «неудобные» вопросы; во-вторых, определение зон и границ персональной ответственности; в-третьих, ситуацию постоянной необходимости личного выбора и принятия решений. Но к чему такие заморочки, зачем борьба и боль, когда имеется столько обходных путей? С одной стороны, куча специалистов — консультантов, тренеров, экспертов. С другой стороны, масса способов сублимации, психологического «ухода»: начиная от ролевых и онлайновых игр — заканчивая куклоделием, паркуром, айфонографией и другими не менее увлекательными хобби.

Но если даже взять настоящих — вдумчивых, мыслящих, пытливых — читателей, то и здесь библиотерапия на поверку оказывается не столь действенной, как прежде. Причина в том, что современный читатель гораздо меньше доверяет писателю, чем ранее. А какое может быть лечение, если пациент не доверяет врачу? Используя метафору Стендаля, французская писательница Натали Саррот назвала XX век в литературе «эрой подозрения», когда факт восторжествовал над вымыслом, а персонажа подменило авторское «я». В результате художественная проза, вся какая есть, оказалась в положении незавидном и невыигрышном. Сейчас этот тезис обретает окончательное логическое завершение.

Ч.Д. Гибсон «Она ищет утешения среди стары...

Ч.Д. Гибсон «Она ищет утешения среди старых книг» (1910-е)

Читатель новейшей формации получил максимум культурных прав при минимуме личной ответственности, а также мощный технологический инструментарий: поисковые интернет-системы, электронные словари, программы автоматической проверки грамотности, «антиплагиат» и, разумеется, ее величество «Википедию». Отчасти поэтому все больше интереса к документальной литературе, формату нон-фикш и меньше — к художественной прозе. Современность окончательно развенчала и т.н. библиофилический миф, определяемый как «миф об исключительном влиянии книги на нравственно-эстетическое самосознание человека и его саморазвитие» и чтении как «естественном залоге и предпосылке счастливой жизни» (термин и определения Елены Приказчиковой). Кроме того, библиотерапию заметно потеснила «телетерапия» — мыльные оперы, стендапы, ток-шоу. Причем нынешнюю аудиторию уже не устраивает роль пассивного созерцателя — она стремится попасть на экран и сама становится медийным персонажем. Аналогично и сегодняшний читатель рвется в критики и литературоведы, желает быть учителем, прокурором, экзекутором писателя.

Если в системе традиционной культуры вселенные Писателя и Читателя пребывали в отношениях тесной смежности, устойчивой сопряженности, то современность ставит их в положение шаткой и призрачной дополнительности. Почему? Потому что нынче и писатель, и читатель — оба мыслят себя в центре литературного процесса, жаждут прежде всего самовыражения и лишь затем взаимопонимания. Оба воображают себя одновременно и точкой отсчета (жизненных координат), и единицей измерения (качества текста). Из-за этого невозможно создание единого поля смыслов, пространства понимания.

Сегодняшний читатель рвется в критики и литературоведы, желает быть учителем, прокурором, экзекутором писателя

Сегодня читатель входит в книгу как на минное поле либо как в квест. В первом случае выискивают всяческие ошибки, нестыковки, промахи, во втором — пытаются обнаружить в тексте скрытые, но часто ложные смыслы, скрытую рекламу (продакт-плейсмент), тайные авторские послания («пасхалки»). Первый случай — дискредитация, второй — конспирология, но оба они равно бесполезны для библиотерапии и губительны для читательской культуры в целом. Используя компьютерную метафору, такой подход можно уподобить эксплойтингу — использованию уязвимостей в программном обеспечении для атаки на вычислительную систему. Конечно, оздоровительный эффект возможен даже в таких условиях (эксплойт тоже можно применять для устранения уязвимости системы), но это уже, согласитесь, будет совсем иная форма книголечения.

Кризис читательского доверия повышает значимость читательского возраста. Главнейшим катализатором лечебного действия книг сегодня становится доверие к написанному. Логично предположить, что в нынешних условиях библиотерапия эффективнее для детей, которые еще верят в сказки и вообще доверяют печатному слову. Не случайно сейчас у нас особо интенсивно развивается сказкотерапия. Одна из крупнейших отечественных организаций — Российский институт комплексной сказкотерапии, созданный в 1998 году в Санкт-Петербурге. Современный взрослый безнадежно болен, его диагноз — постмодернизм головного мозга. Такой читатель не только любит заниматься самолечением, но и употреблять лекарства не по прямому назначению. Применительно к чтению это значит, что следствием недоверия автору становится замена изначально заложенных в тексте смыслов читательскими вымыслами. Пусть ложными, мнимыми — зато своими.

Затем читатель начинает уже самостоятельно изобретать книжные снадобья: берется за книгу «чисто по приколу» — чтобы только посмеяться над глупостью автора, уличить в некомпетентности или поиграть с ним в смысловые прятки. Кроме того, книголечение извращается и вульгаризируется в таких практиках, как увлечение дизайном книжных полок, всяческими книжными аксессуарами, бездумным собирательством партворков и т.п. […]