Спектакли Владимира Мирзоева идут в московских театрах — имени Вахтангова, Пушкина, «Кураж» и «Театр.doc», в начале этого года также вышел его фильм «Ее звали Муму» — социальная драма, основанная на реальном инциденте 2010 года, про Екатерину Герасимову по кличке Муму, которая соблазняла российских оппозиционеров. T&P задали театральному и кинорежиссеру вопросы о смысле искусства, женщинах в политике и о наших современниках, которые, по его мнению, останутся в истории.

— В одном интервью вы говорите: «Все рано или поздно заканчивается. Рушатся режимы, монархии, исчезают ЦК и царствующие дома. Выживает только культура. Только прекрасные вещи, которые создавались людьми словно бы на периферии исторического процесса и вопреки ему». Развитие технологий сильно влияет на концепцию памяти. Можно ли сейчас остаться в истории?

— Думаю, в итоге технологии позволят хранить огромные объемы информации непосредственно в нашем персональном биокомпьютере — в головном мозге. Об этом можно судить по таким ярким аномалиям, как память аутичных индивидов. Поэтому я бы поставил вопрос иначе: что из культурного наследия нашего века может оказаться актуальным для будущих поколений? Естественно, ответа на этот вопрос не существует — культура непредсказуема и, я бы сказал, прекрасно непредсказуема. К счастью, непредсказуема. Иногда шедевры исчезают на пару столетий, а потом вдруг возвращаются из небытия посвежевшими во время своего путешествия в открытом космосе — Бах, Шекспир, Вивальди. Почему так происходит? Астролог без труда найдет объяснение, а вот культуролог, скорее всего, помучается и пожмет плечами. Однако можно попытаться сформулировать вызовы, стоящие перед цивилизацией, — не исключено, что это позволит кое-что угадать. По моему мнению, главный вызов — это желанный и неизбежный синтез рационального и иррационального принципов познания. Сейчас многие говорят про «эмоциональный разум», но это только начало дискуссии.

— Тогда вы привели в пример Мандельштама, Ахматову, Пастернака, Платонова, Шаламова. Кто сейчас находится «на периферии исторического процесса»?

— Надеюсь, вы почувствовали, что «периферия» тут зажата в красные кавычки? Слава богу, таких людей в нашем отечестве много. Назову только тех, кто важен лично для меня. Пусть коллеги не обижаются. Поэты — Алексей Цветков, Ольга Седакова, Сергей Гандлевский, Бахыт Кенжеев. Прозаики — Людмила Улицкая, Александр Иличевский, Владимир Сорокин. Драматург Максим Курочкин. Композиторы — Владимир Мартынов, Александр Маноцков. Режиссеры — Андрей Звягинцев, Дмитрий Крымов. Историки — Игорь Яковенко, Александр Янов, Никита Соколов, Марк Солонин. Культурологи — Александр Эткинд, Александр Генис, Михаил Эпштейн. Художники — Михаил Шемякин, Александр Смирнов. Список моих культурных героев мог бы оказаться гораздо длиннее, если бы не формат интервью, где нельзя злоупотреблять вниманием читателя.

— На прошедшем в сентябре фестивале современной драмы «Любимовка» в «Театр.doc» прозвучало мнение о том, что пора заканчивать с болью как с основным триггером к созданию любого художественного высказывания. Что никто не пишет пьес об удовольствии, поскольку это не в нашей традиции — вдохновляться приятным. Что вы думаете об этом?

— Атмосфера, в которой мы теперь живем, чрезвычайно токсична и болезненна для совести нормального человека, тем более писателя. Было бы лицемерием не говорить о своей боли или прятать эту боль за веселыми картинками, писать «об удовольствии». Удовольствие любить друг друга, вкусно есть и сладко спать, конечно, остается, но стоит ли об этом писать, когда гибнут солдаты и мирное население в Украине и Сирии, когда на телеканалах звучат горячие речи о горячей войне с Западом? Холодную уже раскрутили на всю катушку — скоро углеводородами с марсианами придется торговать.

— Как это можно связать с другим вашим высказыванием о том, что «через постоянное подавление женского (эмоционально тонкого) попирается наша национальная психея»?

— Российская политическая культура — это культура военного гарнизона, казармы. Сложно устроенное общество свободных граждан сильно отличается от казармы. При этом у нас 60% (а может, уже и больше) высшего менеджмента — выходцы из армии и спецслужб, и навыки у них соответствующие. Вопрос: можно ли с такими навыками эффективно управлять страной, не ломая людей через колено и не создавая атмосферу осажденной крепости? Нет, нельзя. Поэтому у нас, как в старые недобрые времена, ставка делается на запугивание и насилие. Возможно, это как-то работает в казарме (хотя я сомневаюсь), в лагере для уголовников, но современное общество в такой атмосфере успешно развиваться не может.

— Вы тогда сказали так: «Я бы вообще на некоторое время отдал управление в РФ в руки женщин, запретив мужчинам занимать руководящие должности. Именно они одушевляют и олицетворяют нашу культуру — единственную подлинную ценность, благодаря которой мы сохраняем свою идентичность во времени. По-моему, женщина — русский человек в кубе». Вы до сих пор так считаете? Теперь у нас есть депутат Мизулина и «пакет Яровой». Как бы вы сформулировали то, как определенное отношение к женщине в русской культуре влияет на состояние культуры в целом?

— Да, я по-прежнему так считаю. Мы живем в транзитном обществе — транзитном во многих отношениях. Один из очевидных переходов — мощный рывок от патриархальной архаики к гендерному равновесию. (Например, во ВГИКе на операторском факультете учатся в основном девочки.) Культура гарнизона очень этому сопротивляется, что, по-моему, логично для постсоветского человека, который презирает любую конкуренцию, кроме силовой. Правда, это сопротивление не имеет никакой исторической перспективы. А персонажи вроде Мизулиной, Яровой и так далее выпущены на сцену специально, даже если полусознательно, чтобы дискредитировать этот тренд. Нам как бы говорят, подмигивая из-за кулисы: «Полюбуйтесь на этих карикатурных кликуш, которыми мы легко управляем. Вы этого хотите? Хотите равноправия, хотите их власти над вами?» Эти милые дамы — идеальные объекты для мужского шовинизма.

«Нельзя войти в современность, пока в культуре не проработано прошлое»

Мераб Мамардашвили говорил: «Одним из моих переживаний (из-за которых я, может быть, и стал заниматься философией) было… переживание совершенно непонятной, приводящей меня в растерянность слепоты людей перед тем, что есть». Почему вы стали ставить спектакли и снимать кино? Могли бы вы этого не делать, а заняться чем-то другим?

— В моей семье по линии отца было много архитекторов, художников, скульпторов. Я всегда хотел заниматься изобразительным искусством — отчасти это генетика. С другой стороны, мне скучно делать творческую работу в одиночестве, меня интересуют люди, и для вдохновения мне нужна хорошая талантливая компания. Вероятно, поэтому театр и кино — это именно то, чем я хотел и все еще хочу заниматься. К сожалению, теперь у меня не так много работы — не потому, что нет интересных идей, а потому, что театры у нас государственные, финансирование кино и телевидения — тоже. А я не очень-то дружу с нашей бюрократией, она мне глубоко несимпатична. Видимо, я ей тоже. Но, с другой стороны, разве так называемые государственные деньги — это не наши налоги, мои и моих зрителей? Почему какой-то неведомый чиновник Х присвоил право решать, чему быть на сцене, а чего быть не должно?

— Как вы понимаете смысл искусства? Есть ли у него цель?

— Представим, что у каждого из нас уйма свободного времени, нет необходимости потеть, зарабатывая кусок хлеба скучным монотонным трудом. Нет нужды вообще ставить деньги во главу угла. А время все равно приходится как-то структурировать. И вот дни напролет мы только и делаем, что слушаем прекрасную музыку, читаем поэзию и прозу, смотрим шедевры кинематографа, ходим в театр: опера, балет, драма, ну и так далее. Причем все это доступно любому, с раннего детства до гробовой доски. Как вы считаете, человек, для которого культура стала естественной средой обитания, как вода для рыбы, окажется более разумным, коммуникабельным, добрым? По-моему, достаточно посмотреть на тех «чудаков», которые погружены в искусство в силу своей профессии. Конечно, в этой среде тоже есть ревность, нарциссизм и прочие инфантильные глупости, но, ей-богу, именно тут вы можете встретить лучших представителей рода человеческого.

Сатори (яп., букв. — «просветление») — состояние озарения, постижения истины в медитативной практике дзэн.

Если спросить, изменяло ли искусство меня самого, учило ли, просвещало, обеспечивало время от времени сатори или нет, то, пожалуй, окажется, что именно искусство сделало основную работу по превращению меня в человеческое существо. Иногда вместе со мной как инструмент в руках, но часто помимо моей воли.

— Как вы думаете, чего от искусства ждет зритель сегодня?

— Похоже, единой, однородной аудитории в России больше не существует. Это нормально, во всем цивилизованном мире дело обстоит именно так. Это признак сложного общества, состоящего из полноценных личностей — с развитым вкусом или плохо развитым вкусом, но точно себе на уме. Это хорошо видно по эволюции кинотеатров. Сначала были огромные залы, на тысячи мест (я их помню), потом кризис — пространство стало дробиться, возникли мультиплексы, по сто мест в каждом, теперь и они опустели: зритель предпочитает смотреть фильмы в приватной атмосфере, в кругу семьи, а качество домашнего шоу мало чем отличается от проекции в кинотеатре. Но главное, конечно — свобода выбора. Ты можешь посмотреть любой фильм, который гармонирует с твоим настроением. Опасный индивидуализм, скажет бюрократ — и будет по-своему прав. Чтобы управлять сложным обществом, нужны сложные инструменты. Поэтому местная тенденция — антиисторическая и антигуманная — все упрощать, загонять в примитивную схему: искусство, идеологию, образование. Когда упростят окончательно, ждать будет нечего и публика начнет брататься с простейшими.

— Можно ли (и нужно ли) заниматься популяризацией искусства как популяризацией науки? Как вы понимаете концепцию просвещения?

— С просвещением тоже все непросто. Новые времена — новые концепции. Интернет дает исключительные преимущества, каждый пользователь может дотянуться до любой информации, посмотреть онлайн лучшие фильмы, прочесть главные книги. Но как человеку узнать, куда стоит тянуться, а куда не стоит? Информации слишком много, экспертов — или тех, кто называет себя экспертами — пруд пруди. В школе и в институте нужно учить думать, учить учиться и самообучаться. А эта модель связана с принципом свободного выбора, с доверием к творческим способностям ребенка. Придется вспомнить, что педагогика — это наука, и она должна успевать за переменами в других областях знания. Придется сделать так, чтобы в учителя шли самые энергичные, самые продвинутые люди. Телевидение и радио из инструментов манипуляции придется превратить в инструменты просвещения. Кто все это будет делать? Уж точно не государство: бюрократический ад имени Салтыкова-Щедрина на это не способен. Инициативу лучше всего делегировать обществу: родителям, ученым, педагогам. Как это сделано в Финляндии, например.

— В чем, как вы думаете, заключается ответственность современного художника перед зрителем?

— Спектакль или фильм (если он чего-то стоит) — это всегда откровенный, честный разговор. О том, что глубоко тревожит авторов, о том, что на бессознательном или сознательном уровне волнует аудиторию. Цензура и особенно самоцензура искажают ситуацию, деформируют эти отношения. Причем хочу заметить: культура обязана работать с табу, в этом ее главное предназначение, ее миссия, она расколдовывает табу и снимает фрустрацию. Если вы хотите вогнать население в невроз, а то и в психоз, отнимите у культуры эту возможность. Что они и делают, наши искусствоведы в штатском.

— Какая тема волнует вас лично больше всего сейчас? Про что нужно говорить?

— Многие чудовищные эпизоды нашей истории не отрефлексированы по-настоящему, не проработаны духом, как говорится. Они так и лежат где-то на бессознательном уровне, во тьме отрицания. Ведь у нашего народа как раз «эмоциональный разум», он плохо воспринимает информацию, если она не разжевана, не обличена в форму искусства. Достоевский и Толстой разжевали для русского человека Евангелие, сделали своего разночинного читателя европейцем — и в этом тоже величие их текстов. Непонимание природы революции 17-го года и Гражданской войны, незнание масштабов сталинского террора, отрицание распада СССР как неизбежной фазы распада Российской империи и так далее. Чисто советская амнезия, вытеснение травмы — все это ставит вопрос об адекватности реакции страны на современные вызовы. Нельзя войти в современность, пока в культуре не проработано прошлое.

Фото на обложке: © Анастасий Михайлов