Мода с точки зрения психоанализа, инфантильность современных мужчин и рождение тюрьмы — «Теории и практики» отобрали самые интересные нон-фикшн-книги, которые надо читать этой осенью.

«Как музыка стала свободной»

Стивен Уитт

Журналист The New Yorker Стивен Уитт написал книгу о людях, которые оцифровали музыку и сделали ее доступной для всех пользователей интернета. В своем расследовании автор погружается в архивы ФБР и Скотленд-Ярда и выясняет, что музыку закачивали в сеть не столько корпорации, сколько «хай-фай-маньяки с такой огромной цифровой фонотекой, которая впечатлила бы даже Борхеса».

Уитт рассказывает о создателях музыкальной индустрии — немецких изобретателях MP3, о финансовом гении-одиночке, который монополизировал рэп, о рабочих, выносящих компакт-диски с завода, чтобы тысячи пользователей смогли скачать альбом любимой группы еще до его официального релиза.

Вместе с появлением интернета и цифровых хранилищ формируется новый тип коллекционера. Главные его черты — анонимность, желание поделиться своими находками с максимальным количеством людей и пренебрежение к законам и принципам капиталистического общества. Активное распространение пиратства в конце XX века стало возможным из-за кризиса экономической системы, которая сформировала общество, выбирающее воровство недоступных товаров и услуг.

Предприятия, производящие цифровые носители, в эпоху свободного распространения информации становятся форпостами музыкальной индустрии: «Вещи теперь просвечивали рентгеном. Заводское здание построено без единого окна, аварийные выходы оборудованы сигнализацией. Запрещены… любые устройства, на которых можно проиграть компакт-диск». Производительность таких заводов — более полумиллиона дисков в день, проверить можно каждую копию, процесс автоматизирован, в руки человека этот диск попадал лишь в магазине. Так, пластинку «The Eminem Show» везли в тонированном лимузине с курьером. При печати столь популярных альбомов сканированию подвергались все участники процесса, но диски продолжали воровать и загружать в сеть.

Перед нами история полувековой расшифровки письменности бронзового века — линейного письма Б. Неизвестный язык соединил жизни археолога Артура Эванса, филолога Алисы Кобер и архитектора Майкла Вентриса.

23 марта 1900 года Артур Эванс начинает раскопки в Кноссе и вскоре обнаруживает остатки микенских зданий и тысячи глиняных табличек с единственным письменным свидетельством существования догреческой цивилизации Микен. На табличках археолог увидел «человеческие фигурки, мечи, колесницы, лошадиные головы, не похожие на знаки ни одного из известных алфавитов».

Эванс назвал этот язык линейным письмом Б (А — письменность микенской культуры более раннего периода). О находке становится известно доценту Бруклинского колледжа Алисе Кобер, она посвящает всю жизнь работе над минойской письменностью — днем преподает латынь и античную литературу, а вечерами заполняет 40 записных книжек: «счетные книги XX века, в которых она составляет перечни счетных книг бронзового века. Но во время Второй мировой войны и после нее бумага была в дефиците и Кобер приходилось прибегать к ухищрениям (иногда даже к воровству), чтобы продолжать вести статистику. Когда записные книжки стали роскошью, она начала нарезать двух-трехдюймовые карточки из любой бумаги. Всего Кобер удалось заполнить более 116 600 двух-трехдюймовых карточек, а также более 63 300 карточек побольше».

Исследование линейного письма Б осложнялось тем, что специалисты жили в разных уголках света. Для коллаборации было решено создать центр для изучения минойской письменности и обмена данными между несколькими десятками ученых со всего мира. К середине XX века архитектор Майкл Вентрис на другом конце света смог расшифровать линейное письмо Б, применяя методику, разработанную Алисой Кобер. Именно Алиса Кобер обратилась к анализу того, что «хранит каждый язык „угли« — слова, топонимы — древних языков, на которых говорили жители этой местности». Восхищение вызывают два обстоятельства ее научных изысканий: у Кобер не было оригиналов табличек, все выводы она сделала по переписанному материалу, и ей была доступна лишь малая часть находок Эванса.

Маргалит Фокс реконструирует историю этой дешифровки как историю коммуникации внутри сообщества европейских исследователей в первой половине XX века и указывает на положение женщины-исследовательницы, которая даже в середине XX века могла остаться в тени истории.

«Философы от мира сего»

Роберт Л. Хайлбронер

Появление экономики и экономистов стало возможным, когда человечество по своей воле подчинилось общественным и частным источникам власти, производство стало зависеть от «желания разбогатеть», а рынок начал оказывать решающее влияние на распределение ресурсов и продукции.

В книге экономиста Роберта Хайлбронера собраны истории людей, благодаря которым мы живем в капиталистическом мире с очагами социализма. Вводная глава посвящена «правилам игры» в обществе до рыночной экономики. Пример ситуации в эту эпоху — запись купца с ярмарки XIII века: «Человек из Витсунтайда остался должен десять гульденов. Его имени не помню». От безалаберности торговля пришла к неконтролируемому многообразию при отсутствии общепринятых законов: «1550-е годы. В окрестностях Базеля насчитывается 112 различных мер длины, 92 меры площади, 65 мер сыпучих тел, 163 меры емкости для злаков и 123 — для жидких веществ, 63 — для напитков, и более 8о мер веса».

После рассказа о хаосе в экономике докапиталистического общества Хайлбронер переходит к истории экономической мысли, главами которой становятся биографии гениальных экономистов (от Адама Смита до Карла Маркса). Причем по структуре эти жизнеописания больше напоминают детективные истории: «Он родился в 1883 году, том самом, когда умер Маркс». Если Маркс написал приговор капитализму, то другой герой книги, Джон Кейнс, — оду капитализму. Карьера Кейнса стремительна: в 32 года он попадает в министерство финансов Англии и начинает влиять на экономическую политику родины и всего мира.

Кейнс — пример классического гения, все его действия неожиданны и таинственны. При чудовищной занятости в министерстве финансов во время поездки в Париж он умудряется купить картины Сезанна, Делакруа и Гогена по низкой цене: Париж бомбили — искусство дешевело. В повседневной жизни финансист постоянно прячет кисти рук от чужих взглядов, но заказывает для себя слепки рук друзей.

Как представитель Англии, страны-победительницы, Кейнс приезжает на конференцию, посвященную Версальскому мирному договору, — на кону распределение репарации Германии. Но экономист критикует Версальский мирный договор, он видит в нем лишь отражение алчности победителей, а не заботу о судьбе возрождающейся после войны Европы.

В своем главном труде «Общая теория занятости, процента и денег» Кейнс прописывает шокирующий вывод — экономика до середины XX века существовала без социальных гарантий для населения. Он предлагает ввести гарантированное трудоустройство населения. Так описывается экономический кризис, который британский финансист застал в США: «Измученные люди шли маршем на Вашингтон, целые семьи заселяли муниципальные мусоросжигательные станции в поисках тепла».

Каждая глава в книге Хайлбронера — путь экономического гения, восставшего против принципов своей эпохи ради благополучия будущих поколений. Для тех, кто хочет больше узнать про развитие экономической мысли, в конце книги приведены рекомендации для последующего чтения.

В культурологическом исследовании Дарьи Журковой анализируются механизмы интеграции классической музыки в популярную культуру. В самом начале книги автор напоминает читателю, что до середины XX века массовая (популярная) культура противопоставлялась элитарной и рассматривалась с негативной точки зрения. Сегодня «популярная культура» — часть жизни любого человека, и сложно не замечать «участие в ее формировании самих потребителей культурных продуктов, вопреки манипулятивным технологиям, с которыми ассоциируется массовая культура». После Второй мировой войны противопоставление массового и элитарного снимается в гуманитарной науке, а человек оказывается частью множества культур.

Журкова рассматривает фоновое, функциональное и другие измерения музыки. Фоновая музыка «облагораживает время и пространство», оживляя внесобытийные моменты жизни. При этом автор считает, что «применительно к сегодняшнему бытованию музыки можно говорить о неизбежной фоновости восприятия самых разных произведений, без разграничения на жанры и стили». В свою очередь, функциональная музыка обычно пишется на заказ и является частью другого объекта, например фильма или клипа. Так, в рекламе корма для кошек Whiskas звучит «Танец Феи Драже» из балета «Щелкунчик» П. И. Чайковского.

В рекламе или массовом кино мы слышим классическую музыку из канона, который был сформирован к 1860-м и потом претерпел мало изменений. Прежде всего это связано со становлением к этому времени национальных государств, а значит, и национальных композиторов.

В популярной культуре присутствие классической музыки гарантирует пользователю ценность продукта, которая строится на авторитете классики. Как элемент клипа или иного товара для многоразового потребления классическая музыка теряет авторство, которое переходит к потребителю.

Функция творца теперь есть у каждого пользователя смартфона, который может сколько угодно менять аудиосреду вокруг себя. Рекламная индустрия начинает использовать образ творца для продвижения любой продукции. Например, мы становимся свидетелями того, как «неодушевленные предметы и продукты питания» создают произведения искусства: «В рекламе кукурузы „Бондюэль« звучит главная партия увертюры к опере Дж. Россини „Вильгельм Телль«».

Автор Стэнфордского эксперимента написал книгу о современных мужчинах — жертвах порнографии, компьютерных игр и других благ цивилизации. По мнению Филипа Зимбардо, «в вырождении мужчины участвует целая цепочка инcтитутов, начиная от государства с его соответствующей политикой и средствами массовой информации и заканчивая учебными заведениями и семьей». Главный показатель вырождения — инфантильность молодых мужчин по всему миру.

Исследование Зимбардо больше всего напоминает инструкцию, каждый раздел которой проиллюстрирован статистическими примерами и мнениями очевидцев. Список охваченной литературы по количеству пунктов приближается к библиографиям Умберто Эко.

Инструкция состоит из трех частей: симптомы, причины и решения. В первой части автор сетует, что «впервые в истории США сыновья менее образованны, чем их отцы». Из новых поколений буквально выветривается протестантская этика, растет количество безработных, которые в условиях экономического кризиса живут на пособия или за счет семьи. Автор не прочь пройтись по любимым темам популярной литературы на Западе и в очередной раз указать на бич американской нации — ожирение. Следующие признаки вырождения — одержимость играми и порно как способами достижения быстрого и многоразового удовольствия. Новые технологии позволили человеку превратить достижения в услуги, а сексуальную жизнь ограничить размерами вашего монитора. Все симптомы так или иначе сводятся к дефициту удовольствий.

Во второй части Зимбардо оглашает список причин, которые постоянно циркулируют в популярной социологии. Например, мужчина вырастает инфантильным, потому что живет в семье без отца. Система образования не готова к потребностям нового поколения детей, потому что нет учителей-мужчин.

В третьей части читателю предлагают способы борьбы с инфантильностью. Среди советов встречаются призывы «заняться спортом» с весьма сомнительной аргументацией: «Многим мужчинам, которым удалось одолеть свои страхи и привести себя в хорошую физическую форму (а это ценится в любом мужском коллективе), больше не нужно ничего доказывать. Теперь они могут развивать в себе такие женские (а на самом деле глубоко человеческие) качества, как сочувствие, ранимость и рефлексия».

Среди многочисленных статистических аргументов Зимбардо приводит результаты опроса 8–9-летних мальчишек. Детей спрашивали, что им не нравится в их «мальчишескости», и получили такие ответы: «нельзя быть с мамой; нельзя плакать; не пускают в чирлидеры; заставляют делать кучу дел; заставляют любить насилие». Впрочем, нельзя назвать это исследование книгой жалоб: третью часть автор посвящает решениям проблем и дает советы государству, родителям, школе и пр. Например, Зимбардо рассуждает о необходимости внедрения в школьные программы сексуального просвещения с «обзорами сексуальных отношений между представителями одного пола» и рассказом о «формировании ложных представлений о близости и романтических отношениях в СМИ и на порносайтах».

В самом конце книги после традиционного списка благодарностей читатель найдет адреса нескольких мест, где могут помочь зависимым от игр и порнографии. В итоге книга о мужской инфантильности выглядит как собрание занимательных свидетельств и разного рода документации этой инфантильности, а перед читателем открывается карта гендерных стереотипов — остается лишь построить собственный маршрут.

Основной принцип при создании модной вещи — сохранить идеальный, недостижимый статус и связь продукта с повседневной реальностью. Действие этого принципа можно наблюдать на примере фотографии Криса фон Вангенхайма, которая была опубликована «в Harper’s Bazaar в 1972 году. Две модели, укутанные в меха, позируют для камеры в ярко освещенном отделе супермаркета среди бесконечного потока тележек». Мода, как и любая фантазия, рожденная капиталистическим обществом, «предлагает человеку побег от культуры статуса и потребления и в то же время заманивает его в ловушку этой культуры» — например, в супермаркет.

Ребекка Арнольд рассматривает моду как индикатор проблем европейского общества с конца XIX века до наших дней. В первой части исследования автор рассказывает историю присвоения модной продукцией таких человеческих качеств, как жестокость, простота, несовершенство. Во второй части нас знакомят с влиянием на модные тенденции «насилия и провокации» и со стратегиями борьбы скинхедов, рейверов и панков с обществом потребления. Например, в середине 70-х Сид Вишес и Игги Поп всеми своими действиями пропагандировали атаку на истеблишмент и благополучную жизнь под контролем капиталистической системы.

В частности, одним из внешних проявлений панка стало нарушение гендерного порядка. Панк «издевался над общепринятыми представлениями о женственности и предпочитал шокировать всех вокруг — рваными колготками в сеточку, пластиковыми мини-юбками и безвкусным неестественным макияжем». Следующим витком протеста становятся 1990-е — время тотальной неопределенности, выражающейся как в экономических кризисах и безработице, так и в росте преступности и волне протестного рэпа.

В третьей и четвертой части Ребекка Арнольд описывает, как в течение всего XX века эротизируются тела моделей. В конце столетия размываются гендерные представления о мужском и женском, а на подиуме появляется модель-андрогин.

В каждом из кейсов, поднимаемых Ребеккой Арнольд, мы видим, как меняется отношение к вещи в зависимости от общественного мнения: так, героин в начале XX века считался привилегией маргинальных классов, а в конце века все больше стал занимать умы власть имущих.

Исследование французского философа Мишеля Фуко впервые было опубликовано в 1975 году и посвящено истории и функциям пенитенциарной системы от начала Нового времени до наших дней. В 1971 Фуко создает группу информации о тюрьмах (ГИТ) и замечает: «Никто из нас не может быть уверен, что не попадет в тюрьму. Особенно в наши дни… В нашу повседневную жизнь все плотнее внедряется полицейский террор: на улицах и на дорогах, там, где есть иностранцы и молодежь, снова наркотиками усугубляют произвол. Над нами нависло „смирно!«. До нас доходит очень мало информации о тюрьмах; это одна из самых потаенных областей нашей социальной системы, черный ящик жизни». ГИТ — одна из первых общественных организаций, которая начала собирать и публиковать информацию об условиях содержания заключенных и бороться за их права.

Культурный контекст «Надзирать и наказывать» — события весны 1968 года во Франции: студенческие волнения, аресты, содержание политических заключенных как уголовных. В это время Фуко предлагает читателям посмотреть, как стратегия лишения жизни превращалась в политику лишения свободы. В своем исследовании Фуко показывает, как от наказания тела преступника в Новое время государство переходит к надзору за его сознанием. Архитектурным воплощением тотального контроля становится паноптикум, тюрьма Бентама, в которой один охранник может наблюдать за всеми заключенными, с помощью стеклянных перегородок он видит всех, оставаясь недоступным для взгляда заключенного.

«Надзирать и наказывать» написана не кабинетным ученым, а политическим философом, который постоянно боролся с дисциплинарной властью и принимал участие в активистской деятельности и политической борьбе во Франции. Переиздание «Надзирать и наказывать» дает нам возможность сейчас задать те же вопросы, которые к 1970-м сформулировал Фуко: «Что такое тюрьма и как создавалось „общество надзора«? Как „я« в своей повседневной жизни на телесном и ментальном уровне сталкиваюсь с властью?»

«Идеальные поломки»

Альфред Зон-Ретель

Именно издательство «Грюндриссе» выпустило для русского читателя труды таких философов, как Джорджо Агамбен и Михаил Лифшиц. В этот раз перед нами сборник эссе философа и социолога Альфреда Зон-Ретеля (1899–1990), который был близок к Франкфуртской школе и известен среди коллег своими парадоксальными идеями. Например, в своей научной работе он пытался соединить эпистемологический анализ и экономическую теорию. Так, Зон-Ретель связывал возникновение абстрактного мышления и появление денег, но его взгляды вызвали сомнения у других представителей Франкфуртской школы — Теодора Адорно и Макса Хоркхаймера.

В сборнике «Идеальные поломки» собраны тексты-наблюдения левого философа за повседневностью Неаполя 1920-х. Итальянский город в период послевоенного кризиса в Германии оказывается чуть ли не арт-резиденцией для немецких интеллектуалов. Среди гостей резиденции — Вальтер Беньямин, Зигфрид Кракауэр, Эрнст Блох.

Зон-Ретель уверен, что «все технические сооружения обязательно сломаны. Если здесь и встречается что-либо исправное, то лишь в порядке исключения или по досадной случайности. Устройства начинают работать именно после того, как сломаются». Все в Неаполе работает нечетко, как самодеятельный театр. Так, немецкого философа удивляет, что «на железнодорожной ветке Кастелламаре — Неаполь, которая за полстолетия своего существования постепенно сделалась чем-то профанным, пассажиры часто до последней минуты не знают, куда она их доставит». Сегодня эссе Зон-Ретеля остаются одним из немногих личных свидетельств повседневной жизни Неаполя перед Второй мировой войной.