«Теории и практики» вместе с конференцией «Общество для всех возрастов» продолжают изучать феномен старости. Почему понятие «бабушка» — это анахронизм, надо ли пожилым людям становиться эгоистами и как подготовиться к смерти — Авдотья Смирнова, Виктор Ерофеев и Александр Цыпкин на очередной встрече из цикла «Беседы писателей о старости» обсудили русскую модель старения. T&P публикуют фрагменты их разговора.

Модератор:

Георгий Урушадзе

генеральный директор Национальной литературной премии «Большая книга»

Участники:

Авдотья Смирнова

сценарист, телеведущая и режиссер

Виктор Ерофеев

писатель

Александр Цыпкин

писатель

«Беседы с писателями о старости» — спецпроект IV Национальной конференции «Общество для всех возрастов». Организатор конференции — Благотворительный фонд Елены и Геннадия Тимченко, идея и координация проекта — коммуникационное агентство «Правила общения».

Георгий Урушадзе: Прежде чем задать вопрос, представлюсь. Мне 24 года, как я сам себя ощущаю, а по паспорту мне на 20 лет больше. Сколько вам лет по паспорту и на самом деле?

Авдотья Смирнова: Мне 47 лет, а внутреннее я себя чувствую на 40. И точно так же на 40 лет я себя чувствовала, когда мне было 18. Моя юность пришлась на конец 80-х — начало 90-х, я очень рано попала в тусовку авангардистов, художественного андерграунда, в круг довольно зрелых людей, выбравших свою судьбу. А я была нахальная самоуверенная идиотка, при этом нахватанная и ловко умеющая болтать. Поэтому я производила неизгладимое впечатление на своих более старших собеседников, особенно мужеского полу. И, когда я шпарила что-то про «Волшебную гору» Томаса Манна, они меня потрясенно спрашивали: «Сколько тебе лет?» Я всегда говорила: «Скоро будет 40, а пока 18». Собственно говоря, я всегда знала, что 40 лет — это мой заветный возраст. Так оно и случилось, потому что самая интересная и самая счастливая жизнь началась у меня после 40.

Александр Цыпкин: Мне 41 год и 2 месяца, я ощущаю себя на 41 год и 2 месяца. Утром я ощущал себя на 102, потому что вчера думал, что мне 17, перепил, и мне было очень плохо. А так мне 41 и 2, и каждый свой возраст я считаю самым лучшим. Никогда не знаешь, когда умрешь, поэтому лучше умереть в лучшем возрасте.

Георгий Урушадзе: Мы не избежим разговора о смерти, когда говорим о старости. Для вас смерть — это все, что следует сразу за старостью, или эти вещи разделены?

Авдотья Смирнова: Смерть мне кажется самым важным событием в жизни человека, для него самого. Я не боюсь ее, но, скажем так, волнуюсь перед ней как перед самым главным экзаменом. Я человек, довольно архаично верующий в загробную жизнь, ни секунды в ней не сомневающийся и точно так же не сомневающийся, что там-то как раз начнется самое интересное.

На смерть других людей у меня странная реакция. Мне всегда очень жалко живых, оставшихся — родных, близких того, кто умер. А к покойнику я, как правило, испытываю чувство… Я рада за него. Я рада за человека, который ушел туда, где точно не хуже, и, кроме всего прочего, избавился от довольно тяжелого бремени ношения себя в этом мире.

А к старости у меня отношение куда более сложное, чем к смерти. Опять же, я старости совершенно не боюсь, но я очень боюсь потери рассудка. Я знавала и знаю выдающихся стариков и старух, которые сохраняли или сохраняют волшебное чувство причастности и интереса к жизни. И я видела, как у моей родной бабушки, которую я очень любила, умнейшей совершенно дамы, была старческая деменция. Она действительно впала в детство. Вот этого я боюсь больше всего на свете. Я хочу участвовать в жизни до конца.

Александр Цыпкин: Мы, мне кажется, пока биологически не готовы признавать, что это произойдет. Смерть может наступить гораздо раньше, чем старость, и продолжаться еще лет 20–30 жизни, к сожалению. Я, помню, как-то лежал в больнице, вышел из палаты на прогулку и слышу, как в моем боксе пациент провожает посетителей и очевидно старческим голосом говорит: «Ну, девочки, вы такие молодые еще, что-то еще сложится!» Открывается дверь, и я вижу «девочек» значительно старше моей бабушки — лет 75–78. Они говорят: «Не удивляйтесь, это папа нашей подруги, ему 94, поэтому мы для него девочки. Его больше некому навещать. У него дочка с внучкой разбились в автокатастрофе 15 лет назад». И вот он, скорее всего, тогда умер, понимаете. Я не уверен, что хочу так прожить.

В определенной степени после меня хоть потоп: что обо мне скажут, мне не так важно. Старости я очень боюсь. Прежде всего я боюсь, что буду глупо выглядеть, делая комплименты молоденьким девушкам. Боюсь, что мой образ жизни не будет соответствовать моему возрасту. Но если честно, после того, как уйдут мои бабушки и родители, я не боюсь больше ничего. Я не хочу умереть раньше, чем они.

Авдотья Смирнова: Я, кстати, вспомнила в связи с рассказом про девочек, что у других моих бабушек до глубокой старости была своя компания, которая так и называлась — «девчушки». Вот я хорошо помню, когда девчушки собирались (а девчушкам было уже так хорошо к восьмидесяти), то моя двоюродная бабушка, Тамара, всегда начинала заседание этого клуба со слов «Девчушки, нам нужно решить три вопроса: как жить дальше, где найти мужика и как стать молодой и красивой?».

Александр Цыпкин: Мой прапрадедушка был в Ленинграде старейшим жителем, по-моему, Октябрьского района. Его пригласили на 50-летний юбилей революции. Проходит собрание, все рассказывают, какой Владимир Ильич Ленин молодец, и наконец его вызвали на трибуну: «Скажите, какое событие повлияло на то, что вы прожили до 95 лет?» И дядя Геня говорит: «Одно важное событие было: в 1933-м на суде всем дали 25 лет, а мне десятку». Поэтому очень возможно, что залог долголетия не связан с трагическими и не трагическими событиями нашей жизни.

Виктор Ерофеев: Родители мне дали имя в честь победы над Германией. Я родился в 1947 году, мне полных 69 лет. Так что разговор о старости — это разговор вполне для меня актуальный. Мне кажется, что старость ближе всех возрастов стоит к разгадке смерти, поскольку непосредственно с ней встречается. Поэтому невольно мысль переключается от всяких политических, экономических и прочих вопросов к тем экзистенциальным вопросам, которые отличают человека от других живых существ. В этом смысле старость может быть продуктивным явлением.

Старость, безусловно сильна тем, что она человека толкает к вере. Если вы возьмете биографии всех великих людей, то, какими бы они ни были в молодости, как бы они ни вели себя в разгар жизни, все равно вопрос о вере является единственным серьезным утешением в старости. Серьезным. Это утешение может соответствовать истине, и таким образом это утешение, соединившись с истиной, превращается в мудрость. Но в любом случае без этого утешения явление, о котором мы говорим, выглядит довольно пасмурной погодой.

Вообще, считается, что у художников нет возраста, нет ни старости, ни молодости. И на самом деле, наверное, есть некоторая энергия, которая дана тебе изначально или не дана. Другое дело, что просто физически ты понимаешь две вещи. В 47 лет ты переключаешься из бессмертия в смертность, вот есть какой-то такой рубеж, 47-летний, когда ты понимаешь, что ты не бесконечный. А энергия творчества зависит только от Бога. Он может тебе дать очень много: довольно скверному по характеру человеку Катаеву дал такую прекрасную бархатную осень творчества (это просто первое, что мне пришло в голову). Вспомните Пастернака — самый сильный случай, когда человек уходит в веру, понимая, что старость действительно является регулировщиком смерти. А с другой стороны, страх смерти является твоим собственным регулировщиком.

А вспомните, скажем, Пикассо: он был дед, прадед, но все равно был лидер, любовник, альфа-самец и все прочее. И у него сила была удивительная в его мысли и творчестве. С другой стороны, есть люди, которые полностью разрушены уже в 40 лет. В общем, тема эта декадентская.

Можно сожалеть, что мы не Восток и не Запад. На Западе умные старые люди превращаются в когорту сословия консалтинга, и, в общем, они разлиты по всему умному побережью западной мысли. На Востоке они все равно еще остаются мудрецами. У нас пожилой человек — это, в общем-то, отброс. С ним мало кто считается. Есть исключения, которые тем более подчеркивают неказистость правила.

«Лет через 20 начнется бешеная битва за деньги, потому что они будут означать жизнь. Кто-то будет жить 100 лет, а кто-то 70 — большая разница»

Георгий Урушадзе: Мне кажется, с развитием современной медицины 90 лет — это вполне себе бодрость. Но сколько лет достаточно лично вам? Вы видите какой-то свой рубеж? Есть люди, которые желают друг другу жить до 120 лет. Вы бы до скольких хотели?

Виктор Ерофеев: Я не знаю, смотря каким образом… По-моему, современная медицина нас не касается никак. Наша страна абсолютно антимедицинская! Если вы отъедете на сто километров от Москвы, зайдите там в госпиталь или в больницу. Я ходил во Владимирской области в детский дом — туда зайти невозможно: такой запах! О чем мы говорим?

Александр Цыпкин: Мы, конечно, вступаем в ужасное время. Я по своей основной работе связан с биотехнологиями, с медицинскими технологиями. Так вот лет через 10–20 деньги будут означать жизнь. Если сейчас, заболев серьезным заболеванием, все имеют более-менее похожие шансы, то в Америке, допустим, появляются моноклональные антитела, курс за год стоит 100 тысяч, и они реально будут лечить некоторые виды рака. Дальше появляются новые органы и так далее. Деньги будут означать долгую и в ряде случаев счастливую здоровую жизнь. И начнется бешеная битва за эти деньги. Кто-то будет жить 100–110 лет, а кто-то будет жить 70, как раньше. И эти 40 лет — большая разница.

Авдотья Смирнова: Для меня на самом деле нет этого вопроса. Потому что я готова умереть завтра, если надо. Я чрезвычайно благодарна за ту жизнь, которая у меня уже за плечами. Не хотела бы дожить до того момента, когда мне перестанет быть интересно. Я наблюдаю это, вижу, когда человек устает от жизни. Я не хочу от нее устать. А как только я устану, я даже, возможно, готова приложить к этому некие самостоятельные усилия.

На самом деле я три года назад пережила очень тяжелую большую операцию и узнала много нового про себя. Я стала просто горячей, сердечной сторонницей эвтаназии — права человека на самостоятельный уход. Потому что в какой-то момент боли и страдания ничего не остается от твоей личности, от твоих убеждений, намерений, а остается одно только животное. И знакомство с этим животным для человека ужасно! Потому что, когда ты приходишь в себя от боли и даешь себе обещание больше себя так не вести, сдерживаться, а потом опять приходит это животное, — это невероятной силы и позора переживание. Вот туда я не хочу. Я хотела бы там, вот в этом состоянии, иметь возможность прервать этот круг.

Георгий Урушадзе: Вы говорите, что не все хорошо со здравоохранением, но сейчас в профилактике рака и многих других заболеваний главный акцент — на раннюю диагностику. И, собственно, на то, что называется здоровым образом жизни, хотя это уже очень затасканное понятие. Вы как-то бережете себя? Готовитесь к безболезненной старости?

Александр Цыпкин: В связи с тем, что у меня в семье врачи, я проверяюсь — это раз. Пью я не меньше, но и не больше, что уже немало в моем возрасте, большое достижение. Я сплю больше, провожу достаточно времени в отпусках. И начинаю подумывать о том, чтобы начать бегать… Лет через 10. Вообще, честно говоря, для того, чтобы долго жить, нужно иметь веселое отношение к мирозданию, и тогда ты становишься счастливым человеком. Я стараюсь не сильно злиться, не превращаться в брюзгу, и я обожаю молодежь! Они умнее меня, они круче, они ярче!

Авдотья Смирнова: Папенька мой, которому 75 лет, очень-очень много лет выпивает каждый божий день. Он начинает выпивать за обедом и выпивает вечером. Пьет он в основном крепкие напитки, то есть либо водку, либо виски. И вот недавно, год назад, мы все, его четверо детей, устроили ему страшную демонстрацию: «Папа, в твоем возрасте столько пить нельзя, остановись, сделай перерыв хотя бы на несколько дней!» Хотя папа в здравом уме, довольно ярком рассудке, весел, бодр и так далее. И тогда папа назло нам взял и не пил 22 дня. Итогом стал инсульт. Я вам клянусь! Оказавшись в палате интенсивной терапии, первое, что папа сказал, открыв глаза: «Ну, теперь вы поняли, что мне надо пить?» И он немедленно договорился с реанимацией, чтобы ему туда принесли виски и разрешили курить в окно. Когда я пришла к нему на следующий день после его госпитализации, я говорю: «Ты сдурел, что ли? Ты прокурил весь коридор! Тут же люди лежат больные!» Он мне сказал: «Послушай, деточка, ты хочешь, чтобы у меня был второй инсульт? Неужели тебе не дорого здоровье отца?» При этом папа всю жизнь играет в теннис, ходит в баню и вообще чрезвычайно жовиальный и темпераментный мужчина. И как после этого говорить, здоровый это образ жизни или нет?

Вот у меня примерно такой же. Я регулярно занимаюсь спортом, потому что я просто должна заниматься спортом три-четыре раза в неделю, и абсолютно так же регулярно выпиваю, причем с большей частотой и со значительно большим удовольствием.

Виктор Ерофеев: С одной стороны, действительно к жизни надо относиться полегче, и у нас такого легкого отношения в стране не выработано, потому что и история тяжелая, и современность нелегка. Хотя, с другой стороны, когда путешествуешь по Индии, там сидят совсем пожилые люди у дороги, просят милостыню, а у них в глазах все равно есть какая-то солнечная энергия. Поэтому мне думается, что надо тут начать с себя и перестроиться. Один готов выпить много, другой до счастливых 90 годов занимается сексом два раза в день, а кто-то плавает.

Георгий Урушадзе: Вот есть японская модель старения, хорошо описанная в книге «Почему японцы не стареют». Есть испанская модель старения: там женщины, по-моему, никаких пластических операций не делают, просто очень красиво стареют и очень гордо это все несут. Что есть русская модель старения?

Александр Цыпкин: Конечно, русская модель старения так или иначе связана со статусом бабушек и дедушек. На Западе можно встретить 90-летнего человека, который ведет активнейший образ жизни, интеллектуальный, профессиональный и так далее, там не принято, чтобы внук звонил бабушке раз в неделю. Он раз в год приедет, и слава богу. А у нас в стране, конечно, другая система. У нас старость завязана — и это, кстати, российская трагедия — на наличии у тебя детей, внуков, потому что тогда ты ощущаешь себя выполнившим какую-то социальную установку. Существует же еще колоссальное давление общества: не дай бог у тебя этого нет — и на тебя все смотрят: «А что не так?» Так что наша модель семейная, она не профессиональная, потому что российская система трудоустройства не подразумевает, что ты в 60 лет спокойно ощущаешь себя на рынке труда.

Эта семейная система достаточно ущербная, но в чем-то очень душевная, трогательная и позволяющая, как мне кажется, бабушкам и дедушкам испытывать колоссальное счастье от того, что их окружают любящие люди. Это дает многое. На Западе такое мало у кого есть, правда. Но есть от этого и драмы — профессиональная нереализованность, финансовая и так далее.

«Русская модель старости очень распущенная. Мы начинаем лениться мозгами. А Лев Николаевич Толстой выучил древнегреческий и начал учить санскрит»

Авдотья Смирнова: Я не ручаюсь за точность авторства цитаты, хотя сама цитата должна быть верной. Мне кажется, Олдос Хаксли написал, что старость — это дурные манеры. Когда начинаешь крутить эту мысль, понимаешь, что человек в какой-то момент разрешает себе надеть платок, валенки и в 25-градусную жару ходить в колготах, четырех кофтах, замотаться и махнуть на себя рукой, хотя она возраста Катрин Денев и когда-то носила ту самую бабетту. Это если говорить о русской модели. Точно так же человек может разрешить себе перестать держать форму в беседе, интересоваться тем, что происходит кругом, схлопнуть свои интересы. То есть, мне кажется, это в небольшой степени, но все-таки наш выбор — когда наступает наша старость и какая она. В этом смысле, конечно же, русская модель старости очень архаичная, с одной стороны, с другой стороны — жестокая, а с третьей стороны — распущенная. Мы позволяем себе перестать интересоваться интересным, мы начинаем лениться мозгами, не выключать телевизор… Я говорю мы — как этнос, как традиция. Обсуждать ерунду, не узнавать ничего нового. А Лев Николаевич Толстой выучил древнегреческий и начал учить хинди и санскрит, когда ему было хорошенечко за 70.

Виктор Ерофеев: Вот говорят про русскую модель старости. У нас вообще нет модели жизни! Нет модели ни молодости, ни зрелости. Нам и не дают создать эту модель. Потому что, когда у человека есть модель, он немножко больше сопротивляется государству. Потом, вы посмотрите, за сто лет мы, наверное, единственная большая нация в мире, которая дважды теряла все свои ценности. Мы потеряли все ценности в 1917 году, потом Россия очень болезненно приноравливалась к советским ценностям, ее приучали, было тяжело, и в конце концов они тоже рухнули в 1991 году. И мы каждый теперь со своим мешочком ценностей. Кто-то схватил немножко от коммунизма, кто-то от православия, кто-то от демократии, кто-то от монархии… И эти мешочки не соединяются. Мы самая разобщенная нация на свете. Единственное, что всех объединяет, как правильно было сказано, это анахроническое понятие «бабушка». На всех языках все знают, что в России есть бабушка, это понятие укрепилось. Но оно из первобытно-общинного строя, надо сказать, и некоторые вещи, которые у нас здесь существуют, идут издалека, потому что не было никакой трансформации идей в широких массах уже давным-давно. Поэтому проблема нашей старости — это проблема отношения, у нас старость как проклятие, старость как практически постыдная болезнь. У нас понятие «пожилой человек» — это оскорбительное понятие.

Поэтому я призываю к автономности индивидуального сознания. То есть надо жить оторванно от того, что навязывает телевизор, что навязывается какими-то структурами. Мы не вылезем из этой проблемы, если мы себя не сделаем автономными и самодостаточными в лучшем смысле. Ну их к черту! Пусть они сами свой телевизор смотрят!

Авдотья Смирнова: Я, как всякий кинодраматург, довольно много имею дела с телевидением. Уговорить телевизор снять картину (я уже не говорю про сериал) про немолодых людей, уговорить наших продюсеров — абсолютно невозможно! И я их логику понимаю. У нас взрослый зритель категорически ушел из кинотеатров, он туда не ходит. Туда ходят 15-летние, которым совершенно не интересно про жизнь взрослых людей, а уж тем более про жизнь людей пожилых. У нас картина типа «Любви» Ханеке на сегодняшний день невозможна!

Георгий Урушадзе: На самом деле государству в последнюю очередь нужна долгая старость. Потому что пенсионный фонд не бездонный. Государству нужно, чтобы человек умирал сразу на следующий день после выхода на пенсию, и только из вредности он может жить и вот эти деньги из пенсионного фонда тянуть. Вы озаботились в этом смысле о своей старости? Вы понимаете, что на государство надежды нет? И не потому, что государство злое, а потому что надо же думать о себе самому.

Авдотья Смирнова: В последний раз видела свою трудовую книжку в 1997 году. И никогда, в общем, в моей концепции миропонимания не было соображения, что я буду ждать пенсию от родного государства. Я глубоко убеждена в том, что это государство мне ничего не должно. Как, впрочем, и я ему.

На самом деле в Москве, да и по всей стране, стоит огромное количество проданных метров жилой площади, на которой никто не живет. Это и есть наши пенсионные фонды. Мы глубоко убеждены, что деньги — это такое надувалово, потому что завтра возьмут и что-нибудь объявят, что-то случится. А метры — вот они. Эти долгие годы скитания всего советского народа по углам, коммуналкам и так далее сказались в том, что мы вкладываем в жилье. Ты думаешь: ну хорошо, от родного государства я ничего не дождусь, зато у меня есть квартира, я ее буду сдавать, свою квартиру я тоже сдам, а сама сниму квартиру поменьше. Вот наша концепция. Не скрою, я придерживаюсь ее же.

Александр Цыпкин: Нормальный человек среднего возраста сначала заботится о старости своих родителей и автоматически переходит в заботу о своей старости. В старости с деньгами настолько же хорошо, насколько с ними плохо в юности. Это очень важная моя мысль! Они вредны в юности, они все портят. Конечно, старость с деньгами — это совершенно другая старость. Во-первых, тебя все любят! Тебя любят внуки, дети, друзья детей… Чаще заезжают (я знаю, сам чаще заезжал). Мне кажется, в России старость очень часто тяжелая из-за отсутствия достаточного эгоизма. Не нужно детям квартиры покупать — себе покупайте! Не нужно деньги им давать — они заработают. Думайте о себе! У нас есть некий обратный комплекс заботы: родители и бабушки должны ребенка поднять, выучить и так далее. У нас отдают последнее, а потом — в дом престарелых, и дети туда не ездят. Будьте эгоистами, пожалуйста!

Виктор Ерофеев: Что касается эгоизма, я хочу тоже сказать, что это одна только сторона. В нормальных странах как раз очень много думают про детей, оставляют наследство, оставляют завещания, которые охватывают всю семью. И я не думаю, что лучшей формой эгоизма будет вот так просто умереть, зажав рубль в кулаке. Поэтому все-таки делитесь.

Есть еще тема свободы. Надо быть, наверное, более свободными, чем нас учили и приучили быть. Надо пытаться прежде всего освободиться от тех псевдогуманистических стереотипов, которые нас гложат, потому что у нас другого воспитания просто нет. Псевдогуманизм — такая обманка. Он исторически выстраивается на ценностях французского Просвещения, которые весь мир уже давно обошел, прошел и забыл.

Авдотья Смирнова: Мне кажется, что все наши ошибки и проблемы не национальные, а стадиальные. Я это вижу по моей благотворительной работе. Вот мы занимаемся помощью людям с аутизмом. В России они не стареют, потому что умирают довольно молодыми в психоневрологических интернатах. Я слышала не раз, не два и не три от родителей пока еще детей с аутизмом: «Я мечтаю, чтобы мой ребенок умер раньше меня». Меня это шокировало, но потом я поняла: после смерти родителя путь русского человека с аутизмом — в психоневрологический интернат, где он редко доживает до 40 лет. Наши психоневрологические интернаты — это смесь тюрьмы с полем для экспериментов на людях. Что касается стран, которые давно и успешно социализируют аутизм, то там человек с аутизмом может прожить сколь угодно долго — как и человек нейротипичный. Он может работать — все зависит от уровня его возможностей. Но при этом скорость, с которой растет в России параллельный государству социальный сектор, абсолютно вдохновляющая. Например, есть замечательный фонд, который я страстно обожаю, — «Старость в радость». Еще пять-шесть лет назад такой фонд нельзя было представить в России, а он есть, и он развивается!

«Кто не боится смерти, тот скорее ближе к корове, чем к человеку»

Виктор Ерофеев: Я не часто бываю на встречах, где обсуждают такие сложные вопросы — старость, смерть, физическое уничтожение, глумление над старыми и убогими людьми. Может быть, это тоже какой-то зачаток, зародыш нового экзистенциального мышления, которое нам поможет дальше.

Что касается физического старения. Покажите мне тех, кто сохранил зубы до 90 лет, кто не страдает всякими болезнями рук, ног, если не говорить уже про другие органы. Конечно, идет распад, идет, в общем, издевательство над человеком. Старость — это жесткое издевательство над человеком. Человек может сохранить свое достоинство и ответить на это издевательство!

Вся греческая философия была построена именно на страхе смерти. Мы знаем, что самые крупные наши писатели, как, например, Лев Николаевич, чудовищно боялись смерти. И мы знаем, что почти все их произведения, не только Толстого, но и Чехова, и Достоевского, во многом Пушкина тоже, связаны с темой смерти. Культура настояна на смерти. И, видимо, это не только антидот, а это еще и возможность такого невыносимого диалога, который существует в качестве общения именно мыслящего существа с природой. Поэтому тут страх смерти — важный и нужный момент. Кто не боится, тот скорее ближе к корове, чем к человеку. Такие тоже люди встречаются. Такие, знаете, псевдооптимисты.

Александр Цыпкин: Знаете, я здесь чуть-чуть возражу. В нашей стране колоссально не хватает легкости, веселого отношения! Первый раз я столкнулся с хосписом, когда работал в онкологическом фонде, достаточно давно. В течение года на моих глазах 18-летней девочке сначала отрезали ногу, потом одну грудь, потом вторую, потом она умерла. И мы каждый раз с ней смеялись, каждый раз она веселилась! России катастрофически не хватает веселого, яркого отношения к жизни, даже когда тяжело.

Георгий Урушадзе: Как бы вы хотели встретить свой столетний день рождения? Или какой-нибудь день рождения в отдаленной перспективе?

Авдотья Смирнова: Я как-то не планирую свой какой-то там день рождения, юбилей и так далее. Мне бы очень хотелось просто быть такой интересной старухой. Я думаю, что я в старости вернусь к своей молодости и покрашу волосы в синий цвет. Ну, хотелось бы остаться такой панкующей старухой. И с какой-то веселой молодежью встретить предстоящее расставание с этим лучшим из миров.

Александр Цыпкин: Очень сложно быть великим 40-летним, а вот великой старухой можно быть, гораздо больше шансов стать реально крутой старухой, чем стать крутой 40-летней. Это доступно не только великим, а всем! Достаточно, действительно, оставаться в некой жажде жизни. Станем великими стариками и старухами, не вопрос.