Интервью с Сашей Уржановым — креативным продюсером «Центрального телевидения» на НТВ

Телевизионному продюсеру Саше Уржанову — 26 лет, он окончил журфак МГУ и за семь лет своей профессиональной деятельности отработал на трех федеральных каналах (Россия-24, НТВ, СТС) и создал вместе с «независимой телевизионной бандой» проект Karma TV. В интервью T&P продюсер рассказал о том, стоит ли платить за журфаковское образование, какая политика на телеканале ВГТРК, как ломать шаблоны в профессии и почему продукты телевизионной индустрии можно сравнить с биг-маком.

— С какими мыслями ты поступал на журфак?

— Не могу ничего сказать про абстрактные желания, мне кажется, обычно вдохновляешься каким-то конкретным примером из окружающей реальности — журналистом, телезвездой, каналом или той же газетой с названием, командой, мифологией. Я поступал на журфак почти десять лет назад, и тогда куча людей, с которыми мы потом вместе учились, была очень впечатлена тогдашним телевидением, в первую очередь НТВ: тем, как контроль над ним устанавливал «Газпром», а потом «Намеднями», конечно, только про них в первый год курсовые и писали.

Несмотря на драматизм тех событий, они все равно как-то очень вдохновляли: было понятно, что есть некоторая огромная сфера под названием «журналистика», большое непаханое поле, где можно стать звездой, круто делая новости, репортажи, и это сделает тебе и имя, и репутацию. И были живые примеры. А вот сейчас на кого будет ориентироваться абитуриент журфака? На Андрея Малахова?

Нет, конечно, он может вдохновлять, это человек какой-то неуемной энергии. У него по пять тяжелейших эфиров в неделю, а еще журнал, где не только его имя на обложке, а еще нужно успевать на всякие ужины и в спа-салон. В своем деле он всех собак съел, он царь и бог. Во всем федеральном эфире это более-менее единственный яркий источник вдохновения. Известность, статус, деньги — что еще будет возбуждать шестнадцатилетнего мальчика или девочку? Программа «Время», что ли?

– Научил ли тебя журфак каким-то действительно профессиональным навыкам?

— Мне кажется, я получил оттуда максимум того, что можно получить, хотя на конкретные практические навыки там рассчитывать не приходится. Зато можно прочитать дикое количество книг и выучить русский. Пока не прочитаешь большой массив литературы, вряд ли научишься писать осмысленно и не однообразно.

Многие вот идут работать на первом же курсе, приходят в какую-нибудь программу с широко открытыми глазами и, естественно, впитывают ее эфирный язык как некоторую универсальную матрицу, общий способ писать на русском языке. А это, например, программа «Человек и закон». Слышала, на каком языке там говорят? И каждый раз потом приходится переучиваться заново. Это все равно, что выучить иностранный язык по второму разу.

Литература — это багаж, который дает тебе понимание потрясающего факта: в русском языке немного больше сорока слов, даже если в работе тебе больше и не нужно. И ты уже можешь заниматься разными вещами, легко переключаться со стиля на стиль и, в конце концов, стоишь на рынке гораздо дороже.

И что касается языка — есть очень распространенная точка зрения, что журналист должен рыть фактуру, а писать может как угодно, все равно есть рерайт, а потом корректоры. Это полная ахинея. На журфаке у нас был такой преподаватель — Михаил Абрамович Штудинер, благодаря которому я выучил, в числе прочего, орфоэпию, а на телевидении без нее просто никуда. Потратив несколько лет и впитав в себя все это, ты перестаешь тратить время и по слову выжимать из себя текст. Просто фиксируешь реальность и мгновенно облекаешь ее в текст, легко формулируя то, что тебе в этот момент нужно.

— В общем, хорошее гуманитарное образование. Советуешь получать его на журфаке?

— Бесплатно — да. На платном — не уверен, что сегодня заплатил бы семь тысяч долларов в год, или сколько оно там сейчас стоит, даже за тех великих преподавателей по русскому и литературе. Языков нет. Профессии тоже учат единицы, ну вот разве что нашей группе с Анной Григорьевной Качкаевой повезло, она отлично понимает, что за окном творится.

На журфаке всегда набиты аудитории у конкретных преподавателей, и таких за семестр три или четыре, не больше. Это слишком огромная и неповоротливая система, ей проще рухнуть, чем поменяться, об этом мне друзья и знакомые с других факультетов тоже сто раз говорили. Иногда я захожу на журфак, беру с собой диплом, чтобы охрана пустила, и когда из него выпадает вкладыш, смотрю и думаю: «О господи, предмет «Наука и журналистика» — что это было?». А ведь я это сдавал.

— Чего, по-твоему, там не хватает?

— Не хватает сильного общего начала, от которого бы все запитывалось. На журфаке ничего не происходит системно, все вещи — что прекрасные, что ужасные — составляют хаос. Вот сидит Иван Иванович Засурский со своими блестящими белыми макинтошами и завтрашними медиа, а этажом ниже книжная пыль, абсолютный застой и вещи, которые то ли устарели, то ли изначально не имели никакого отношения к реальности. Проще, наверное, не эту систему менять, а создавать что-то сначала. Но для этого должен появиться запрос, правильно? Государству это не интересно, министр образования и науки у нас носит худи с надписью «Мы русские, с нами Бог».

Пусть это будет хороший коммерческий ВУЗ, выпускающий профессионалов с незамусоренными мозгами. Но тогда должен быть какой-то платежеспособный спрос, то есть каждый год несколько сотен человек, которым это нужно. А пока единственной завидной судьбой является судьба Малахова, таких людей в принципе не будет. И не очень понятно, откуда, собственно, могут появиться люди, которые захотят эту сильно загнившую профессию перевернуть. Наверное, как двадцать лет назад — с улицы, так что шансов не очень много.

— Расскажи, с чего ты начинал свою профессиональную деятельность?

— Просто целенаправленно занимался информационными жанрами все время, которое я работаю – семь лет почти. Из них половину я работал репортером на маленьком канале RTVi. Каждый день ездил на съемки, сюжетов написал сотен пять, наверное. И долго вообще не понимал, куда оттуда можно вырваться, потому что мы работали за три копейки, зато за флажками, выставленными для федеральных каналов. И когда четыре года назад начался весь этот ад с последними путинско-медведевскими выборами, говорящими ткачихами на съездах...

Это все напоминало какое-то замерзшее болото с тонкой коркой льда над вонючей трясиной и какой-то лягушачьей икрой, о которой бесконечно рассказывал неполитический телик — лихие 90-е, назад в СССР, Алла Пугачева суперстар. Вылезать с чердака, с которого мы выходили в эфир, в весь этот трэш было как-то стремно.

Кстати, что касается Аллы Пугачевой — сейчас как раз мы становимся свидетелями великой драмы – она наконец перестала быть крючком, который всегда собирает рейтинг, и за пару месяцев почти исчезла с экранов. Как раз четыре года назад по воскресеньям на НТВ выходила такая программа — «Главный герой», и каждый год в день рождения Аллы Борисовны весь час эфира посвящался ей. Теперь в том же тайм-слоте мы делаем «Центральное телевидение», и когда год назад программа запускалась, подразумевалось, что и мы выйдем с таким выпуском, что бы там ни происходило, теракт, война, Путин умер. А в итоге не делали ничего, вообще ни слова не сказали.

— Ты почти два года проработал на «России-24». Это ведь и есть то «министерство правды», от которого ты прятался на RTVi. Зачем же тогда пошел туда работать? Времена поменялись?

— Да нет, там не поменялись, там вообще время стоит на месте. Я ни дня не проработал там в новостях, не сделал ни одной программы. Меня позвали делать межпрограммное промо. Всегда интересно окно возможностей, интересно раздвигать его границы, интересно ломать шаблоны. Ну мы и начали их ломать, вызывая у руководства канала такую изжогу, что спустя эти два года я даже не знаю, как они нас терпели.

При этом мы сделали там параллельную основным новостям информационную линейку, где рассказывали о вещах, которых для ВГТРК не существует — от Ходорковского до арт-группы «Война» с хуем на Литейном мосту. Ну и в принципе изменили подход к анонсированию программ: если это визит президента — то пусть стоит спиной под песню Моррисси, если трансляция керлинга — то пусть не спортсмены, а уборщицы швабрами работают, если фильм про Арктику — то ни одного кадра оттуда, только белый экран на полминуты. И это работало, ролики выбивались из новостной жвачки, которой заполнен эфир, а когда попадали в интернет — превращались в вирусы с тысячами просмотров.

Сейчас огромный информационный поток все больше и больше гомогенизируется, все начинают конкурировать со всеми, и аудитория каждый день выбирает что-то новое, забывая о постоянных предпочтениях.

Если уж президент признается в том, что не смотрит Первый канал — значит, дело плохо. При этом зритель может включить его, не чтобы проникнуться великими речами тандема, а чтобы поржать над маразмом вечерних новостей, потом написать об этом в твиттере, завтра вообще не включить телевизор, а получить новости из ЖЖ. Они, в свою очередь, наверняка окажутся уткой, о чем мы прочитаем на «Ленте.ру», хотя первым об этом сообщат «РИА Новости», о чем никто никогда не узнает и их репутацию это никак не укрепит.

— Ты хочешь этим сказать, что сообщение начинает стоить все меньше и меньше?

— Не само сообщение. Понятные журналистские стандарты — быстрее всех добыть новость и внятно ее изложить — перестают быть хлебом, к сожалению. И особенно чисто информационные жанры все чаще приходится продавать отдельно. То есть отдельно круто делать свою работу, о чем никто не будет знать, и отдельно рассказывать, как же мы великолепно работаем.

И в этом смысле, чем более парадоксальными формами ты пользуешься, тем больше шансов на успех. Вот на «России-24» мы этим и занимались, хотя их контент крутым не назовешь, конечно, продавать было особо нечего.

— У тебя там тоже была продюсерская должность, как сейчас на НТВ?

— На ВГТРК в штатном расписании до сих пор не такого понятия, как продюсер. Есть редактор, шеф-редактор, ведущий и корреспондент. Продюсеров, видимо, не существует. Да и словосочетание «эфирный промоушн» мы туда притащили. На том месте, где появилась наша служба, располагался отдел анонсов. Собственно, что располагалось, тем и занимались, так это и выглядело.

За пределы межпрограммки мы вышли только один раз — нам каким-то странным образом отдали такой пятиминутный информационный формат, который был в основном предназначен для рассказов про нашествие черепах на бразильский берег. Ну мы и туда притащили ментов-беспредельщиков, Ходорковского, позорные лесные пожары и Леню Ебнутого.

— В интернете было как-то опубликовано объявление, которое висело в стенах ВГТРК: «Не делаем: Дагестан, Ингушетия, Чечня, и вся внутренняя политика». Это как-то мешало твоей работе?

— Ну, конкретно эта бумажка никакой роли не сыграла. Но вообще ВГТРК — это структура, по ощущениям, совсем без яиц: более-менее любой чиновник любого уровня может снять с эфира любой материал. Никита Михалков звонит и требует уволить корреспондента отдела культуры, потому что в сюжете его новый фильм назвали, мягко говоря, не гениальным.

Огромное количество тем недоступно для тех, кто работает на этом канале. Страдают ли они по этому поводу? В основном — нет, не страдают. Им совершенно не интересно притаскивать туда что-то, что находится за пределами дозволенного. Они лучше поедут и снимут репортаж про то, как министерство обороны собрало из болтов и гаек новый танк, существующий в одном экземпляре, просидят в этом танке полдня, вернутся и напишут бравурный репортаж, даже не поинтересовавшись, что танк отвечает всем боевым стандартам 1976 года. И будут гордиться, потому что думают, что это и есть журналистика – просидеть в танке полдня, потея и тыкая в танкистов микрофоном.

— Ты работал над проектом «Большой город» на СТС, что это была за история?

— Да, отличный был проект. Еженедельный тележурнал с очень правильным углом зрения и хорошей долей абсурда. Шесть ведущих — Таня Арно, Кирилл Иванов, Андрей Лошак, Лена Ванина, Стас Ярушин и Рома Волобуев, у каждого — свое непридуманное амплуа, свой взгляд на реальность, свое отношение к телевизору вообще.

У «Большого города» только одна была проблема — для всех, кто его делал, это была скорее развлечение, чем работа, он как формат не сложился, прожив всего восемь выпусков. Зато получилась такая форточка, внезапно открывшаяся там, где не ждали — и туда потянуло свежим ветерком. Через полгода на этом же сыграл «Дождь», только там был коммерческий расчет, а здесь — чистая интуиция. Не знаю, могла ли это программа работать по-другому, но вообще три месяца, что мы ее делали, был сплошным удовольствием.

— На«Центральном телевидении» ты ведь работаешь с первых выпусков – как появился такой необычный формат программы?

— Я к изначальному формату не имею никакого отношения. На НТВ есть Дирекция праймового вещания под управлением Коли Картозия, вот в его кабинете этот формат и изобретался. Информационное шоу — это программа, которой хочется заменить унылые итоговые выпуски, которые за двадцать лет, в отличие от страны, практически не поменялись.

«ЦТ» — очень живая штука, где-то серьезная и репортажная, где-то веселая и ироничная, где-то информационная, где-то игровая. И формат такой же — мы уже сильно вперед ушли от первоначального замысла. Все сорок человек, которые программу делают, каждый выпуск вносят в нее что-то свое, начиная с Вадима Такменева, который ее ведет, а значит, сам пишет свои тексты, и заканчивая администратором Сережей Ковалевым, бегающим по телецентру с огромной скоростью то ли потому, что работы слишком много, то ли потому, что скрывается от приставаний научного обозревателя НТВ Павла Лобкова.

На общем унылом фоне НТВ все равно остается каналом, где собрано самое большое количество талантливых людей на квадратный метр. Продюсеры, режиссеры, репортеры — ни у кого таких нет. И вот мы все вместе пытаемся каким-то новым, часто сумбурным языком описать ту реальность, в которой мы все находимся.

— В чем заключается твоя работа? Кем выбираются темы программы?

— Если в двух словах, я из недели в неделю держу в голове выпуск, занимаюсь авторскими текстами, которые там появляются. Придумываю формы, в которых это все будет выходить. Темы выбираются коллегиально, но обычно их подбрасывает сама повестка дня. Мы исходим из того, что не надо кормить зрителя консервами, лучший материал — тот, что сделан по горячим следам. Поэтому мы стараемся, чтобы все материалы были свежими, острыми и актуальными.

И это не тот случай, когда кто-то сидит и читает с суфлера то, что ему скажут, и пятый заместитель Росносорогздрава может позвонить и снять любой материал с эфира. Мы показываем и Березовского, и Батурину, и жемчужного прапорщика, и опального доктора Рошаля. Но это не самоцель, просто мы так понимаем эту профессию. И — сюрприз! — после эфира земля не налетает на небесную ось, не наступает конец света или непроизвольное семяизвержение у Геннадия Онищенко.

— Какой у программы рейтинг?

— Если смотреть на динамику за последние годы, информационные форматы собирают все меньше и меньше. Мы более-менее держимся, как правило, собираем больше средней канальной доли, 16-17 пунктов, часто попадаем в десятку самых рейтинговых программ канала. Иногда и валимся до 12, но в этом обычно некого винить, кроме самих себя. Но миллионов пять нас обычно смотрят. Последний выпуск, кстати, очень хорошо смотрели, доля была больше 20. Это, правда, нам Киркоров подсобил.

— Как ты считаешь, что происходит с телевизионной индустрией?

— Вот прошел только что на НТВ фильм про Вангу — собрал долю больше 40%. Рекорд, все довольны, как слоны, сумасшедшая цифра — по-моему, у новогоднего поздравления президента на Первом канале цифры меньше. Но для развития и без того хиленькой нашей индустрии она полезна настолько же, насколько полезен биг-мак. Напрочь искусственная штука, которая создает у тебя ощущение полного желудка — но пользы не приносит и при этом не имеет ничего общего с гастрономической культурой.

Вот какой-нибудь винодел занимается всю жизнь тем, что выращивает единственный сорт винограда, под единственным углом, на единственном пригорочке размером со студия, из которой мы в эфир выходим. А биг-мак везде одинаковый, что там, где растет этот виноград, что там, где мерзлота вечная. Пришел, съел, желудок набил — и к культуре это не имеет никакого отношения.

— А к чему имеет отношение?

К быстро достижимому и дешевому результату. Индустрия должна расти органически. Должны появляться люди, которые делают телевидение лучше, потому что ищут новые пути привлечения зрителя, новые формы, новые способы высказывания, язык новый.

А пока ты понимаешь, что есть один верный путь и одна аудитория в виде пенсионерок — ты будешь идти по нему, пока вокруг не останется выжженой земли. Это вообще не только проблема телевидения, это вообще проблема страны, мы же все эти годы охуения от нефтедолларов развивались как какой-нибудь эмират: из маханок небоскреб, но еще при нашей жизни придется переселяться обратно. Особенно если учесть, что в небоскребы успело полпроцента населения.

— Не новость, что многие журналисты, как, например, Андрей Лошак, перешли в интернет. Не делаешь ли ты свою работу в попытке доказать, что телевидение все еще стоит смотреть?

— Нет, они все равно его смотреть не будут. Но я не думаю, что телевидение надо как-то специально спасать. Эта псевдодрама с оттоком аудитории — двухактная: сначала всем не нравился зацензуренный трэшовый контент, потом — перестал устраивать способ доставки, надоело включать телевизор в нужную минуту, когда потом все и так можно скачать. Новые способы доставки не сегодня-завтра оформятся, а контент мы учимся делать уже сейчас.

Был же вот успех «Дождя», который стал явлением, просто позиционируя себя как антитезу федеральному эфиру. Но у них другая проблема — они чисто физически не могут заниматься серьезной журналистикой, потому что сидят они на «Красном Октябре» и источник видео получают в основном из YouTube. Они никуда не ездят, мало на что смотрят своими собственными глазами. А на НТВ есть возможность заниматься репортажной журналистикой в самом прямом смысле этого слова. Может быть, через какое-то время эта возможность появится где-то еще, но пока есть такая площадка, я на ней работаю.

Нам все время говорят, что «Центральное телевидение» — не для аудитории НТВ. Но, во-первых, есть цифры. А во-вторых, я глубоко убежден, что нужно самому для себя решать, что ты хочешь по телевидению показывать. Зачем нужно телевидение, программную сетку которому диктует зритель, который этого не умеет? Давайте тогда всех уволим, подарим этой среднестатистической женщине старше пятидесяти пяти «флип» — и пусть сама себя снимает.