17 мая cовет Российского фонда фундаментальных исследований должен был принять новую схему распределения грантов. За пару дней до этого в сети появилась информация о том, какие изменения произойдут. Часть представителей научного сообщества решила, что эта реформа прямо вынуждает молодых ученых продолжать свою деятельность за границей. Но является ли переезд на Запад выходом из положения?

Нужно учесть, что РФФИ — единственный государственный источник финансирования для российской науки, и любые сдвиги в его уставе, то есть в порядке распределения грантов, довольно сильно нервируют научную общественность. Со времени своего основания в 1992 году РФФИ давал или не давал грант в какой-то узкой области, посоветовавшись с учеными, которые работают над похожими проблемами и могут оценить «научную новизну» и состоятельность работы. Естественно, на условиях анонимности экспертов и претендентов на грант. Логичная система, которая неплохо работает.

Если изменения примут, фонд должен будет финансировать работы только по «приоритетным направлениям» (их восемь на все области науки: от астрофизики до генетики), среди которых есть такие, как «безопасность и противодействие терроризму» или загадочные «живые системы». Полный список направлений выглядит так:

— Безопасность и противодействие терроризму;

— Живые системы;

— Индустрия наносистем и материалов;

— Информационно-телекоммуникационные системы;

— Перспективные вооружения, военная и специальная техника;

— Рациональное природопользование;

— Транспортные, авиационные и космические системы;

— Энергетика и энергосбережение.

Сейчас тоже есть приоритетные направления, но на них уходит не больше трети общего бюджета, и все-таки ученые сами могут решать, какую тематику выбрать — рекомендованную или не очень. Если новый устав утвердят, все вынуждены будут за уши притягивать свою тему к приоритетной, а те, кому это не удастся (по большей части представители фундаментальных наук), вообще не получат госфинансирования.

«РФФИ должен будет финансировать работы только по приоритетным направлениям, среди которых есть такие, как «безопасность и противодействие терроризму» или загадочные «живые системы»

После того, как эти данные стали известны, начали выходить статьи, в очередной раз поднимающие тему утечки мозгов и конца российской науки: «В России собираются убить последний инструмент честного распределения денег. Теперь за дело возьмутся «эффективные менеджеры» правительства, а также их друзья и знакомые».

Вопрос того, где стоит продолжать исследовательскую деятельность молодому ученому, активно обсуждается и в лабораториях. Главное отличие профессиональных обсуждений от любительских в том, что действующие ученые понимают: нет российской науки — так же, как нет американской или французской: ученый изначально космополитичен и теоретически может работать в любом институте в любой точке мира.

На T&P уже есть рубрика «Письма из-за границы», где можно получить общее представление о том, каково это — учиться за рубежом. Я бы хотела сделать довольно субъективное сравнение от лица человека, которому еще предстоит принять такое решение.

Есть несколько важных факторов. Во-первых, зарплата. После защиты диплома это — часто первая и решающая причина. Если представить себя не на месте москвича, которому не нужно заботиться об ощежитии, не говоря уже о семейных обедах, выбор будет довольно очевиден. В Москве не так много лабораторий, которые достаточно сильны, чтобы грантами обеспечивать приличную зарплату своим аспирантам. И даже у них зарплата ниже, чем в среднем в Европе или в Америке. Но стоит ли эта разница в несколько сотен евро разлуки с друзьями и привычным укладом жизни?

«Фундаментальная наука не имеет ничего общего с непосредственной защитой страны — за исключением того, чтобы сделать страну достойной защиты», — ответил первый директор Лаборатории имени Ферми [Роберт Уилсон](http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A3%D0%B8%D0%BB%D1%81%D0%BE%D0%BD,_%D0%A0%D0%BE%D0%B1%D0%B5%D1%80%D1%82_%D0%A0%D0%B0%D1%82%D0%B1%D1%83%D0%BD) на вопрос, какое отношение имеет этот дорогостоящий проект к увеличению обороноспособности страны.

Вторая причина — это культурные особенности. Вопрос с выбором в пользу или против своей страны каждый для себя решает сам. И наука, как я уже говорила, космополичина, одинакова везде. Разница в подходах идет от опыта заведующего лабораторией, объемов грантовых или институтских денег на оборудование и реактивы, а также количества «технишинов» — продвинутых лаборантов, чьими руками часто и делается большая часть технической работы. А вот их, опять же в среднем, в России меньше чем, например, в Америке. Сами по себе культурные различия, на мой взгляд, идут только на пользу развитию личности. К тому же, в обычной европейской лаборатории не больше трети людей из этой же страны — и вам обеспечено многонациональное общение, что тоже хорошо.

Как я не хотела касаться вопроса бюрократии в России, но все же придется. И причина этого совершенно банальна — таможня. Даже если вы преодолели все препятствия на пути к грантам, заполнили множество никому не нужных бумажек, вам предстоит заполнить столько же, чтобы получить какой-то реактив из-за границы. И получите вы его не меньше, чем через три месяца после заказа. Если вы работаете в быстроразвивающейся сфере науки, то три месяца в ожидании реактива могут выкинуть вас из научной гонки с западными коллегами.

«Нет российской науки, американской или французской: ученый изначально космополитичен и теоретически может работать в любом институте в любой точке мира»

За границей эта система выверена и довольно быстро работает. Также как и кадровая система. Обычно в русских институтах большинство тех, кто поступил в аспирантуру, защищает диссертацию и остается в лаборатории в качестве научного сотрудника. Пути подъема по карьерной лестнице довольно туманны, а конкуренция часто выражается в различного рода интригах.

В 2000 году ученых младше 29 лет насчитывалось только 10,6%, в возрасте 30-39 лет — 15,6%, 40-49 лет — 26,1%, а старше 50 — 47,7%. Согласно неправительственным источникам, только за первую половину 1990-х годов из страны выехало от 60 до 80 тыс. ученых. Некоторые исследователи оценивали ежегодные потери России в 1990-е годы от «утечки мозгов» в $ 50 млрд.

На Западе же все четко прописано. Три года на аспирантский проект, если вдруг вы не успеваете его доделать (что бывает довольно часто), вас могут оставить в лаборатории только по доброй воле завлаба (что бывает довольно редко). К тому же, аспирантуру часто оплачивает какой-нибудь фонд, грант которого тоже рассчитан на три года. После защиты вы идете на так называемый постдок, который длится в среднем тоже три года, делаете некий проект (обычно в рамках выбранной лаборатории), который тоже может провалиться. Таких попыток — постдоков — обычно две или три. Большинство великих западных ученых уже на первом постоке делали какое-нибудь важное открытие, им давали группу внутри лаборатории, потом лабораторию, а там по нарастающей — плюс академическая карьера профессора и завкафедрой. Но это единицы, конкуренция очень высока, и для прохождения этого пути требуется огромная мотивация и научное везение.

По этому очень обобщенному и грубому анализу получается, что заниматься наукой можно, в общем-то, везде, было бы желание. Но в России для того, чтобы поддерживать общий западный уровень, нужно во много раз больше усилий. К тому же, работа за границей дает бесценный личный опыт и воспитывает умение побеждать.

С другой стороны, если вы, как и я, нашли в России хорошую лабораторию с интересной темой и прекрасными руководителями, у которых еще учиться и учиться, то зачем уезжать?