— Что такое регенеративная медицина?

— Это медицина, которая занимается возобновлением тканей. Руку порезали, она раз — и восстановилась. Иногда на этом месте может образоваться рубец или вырасти

опухоль. Когда это случается в детстве, заживление происходит быстро:

все бились, с качелей падали, головы себе протыкали — и ничего. Но во взрослом

возрасте процессы регенерации могут нарушаться. Например, вместо того, чтобы

обновлять здоровую ткань, организм может начать обновлять клетки-эгоисты.

Тогда вырастает какой-то участок в организме, который живет сам по себе, на других не

ориентируется — это называется опухоль. Прикладное значение имеет изучение

процессов обновления.

Все подходы к регенерации, соответственно, связаны либо со стимулированием

или угнетением этих процессов, либо с попыткой замещения целой ткани или

органа. Сейчас органы пересаживают от животных или человека к человеку — это как

поменять запчасть. Выращиванием этих запчастей занимается одно направление

регенеративной медицины, а управлением процессами заживления и обновления тканей — другое. Они очень тесно переплетены.

И есть одна большая проблема, из-за которой управление процессами не менее

важно, чем собственно выращивание. Когда мы выращиваем ткань в среде, мы

можем контролировать процесс в реальном времени, а когда мы эту ткань

высаживаем во взрослый организм, то ситуация похожа на картину, когда два

человека с завязанными глазами стоят на краю пропасти, и одному надо толкнуть

второго, чтобы спасти. Куда толкать — совсем непонятно. Среда взрослого

организма — это тьма и неизвестность. Вот у врача глаза завязаны, он не знает,

куда он толкает человека, когда пересаживает ему орган. И пациент ему тоже

подсказать не может, куда его толкать.

— Какая работа сейчас проводится по обоим направлениям?

— По первому направлению у нас идут кросс-коммуникации с зарубежными

исследователями, потому что в России мы весьма сильно отстали. Бюджеты,

которые там выделяются на все ткане-инженерные конструкции, несопоставимы с

нашими. Поэтому мы отправили наших специалистов учиться за рубеж и создали

партнерства. С Энтони Атолой, с King's College.

В смысле управления процессами у нас больше шансов, потому что мы раньше

пришли к осознанию понятия персонифицированной медицины. Мы поняли, что

прежде, чем толкать человека куда-нибудь, надо с него повязку снять. У нас в

штате работают практикующие медики, которые при этом — специалисты по общей биологии, и у них в голове эти вещи как-то совмещаются. Они делают с человеком то, что ему необходимо, чтобы ткань обновилась правильно и все приросло.

«Когда мы выращиваем ткань в среде, мы можем контролировать процесс в реальном времени, а когда мы эту ткань высаживаем во врослый организм, то ситуация похожа на картину, когда два человека с завязанными глазами стоят на краю пропасти»

— Чем собирается заниматься лаборатория?

— Исследованием стимулов регенерации (что толкает организм обновляться так, а не

иначе), изучением факторов роста, композиции факторов. Лаборатория будет частью научно-исследовательского института фармации, где есть всякие отделы: химико-аналитический, нанобиотехнологий, фармацевтики.

**— Кто эти люди, которые будут заниматься выращиванием и

персонификацией? Откуда они взялись?**

— Основная база — выпускники факультета подготовки научно-исследовательких

кадров, который в 1988 году был создан при первом меде. Тогда РАН и Минздрав

собрали со всей страны студентов со средним баллом в зачетке не меньше 4,5,

научными публикациями, рекомендациями ученых советов, которые съехались

поступать на 3-й курс этого факультета. Их разбили на группы, по 2—3 человека в каждой, и пригнали преподавать им самых крутых профессоров в стране на тот момент. Все занимались научной работой, ездили по 2, 7, 10 лет учиться в Йель, Гарвард, Сорбонну. Выпущено было всего 750 человек. Я его закончил и все мои ключевые сотрудники: лабораторные работники и клиницисты, то есть практикующие медики. Обычно проблема заключается в том, что врач сидит и не знает, что делать с любым новым препаратом. А у нас люди, которые думают совсем другими категориями: они думают, как внедрить технологию, чтобы ей можно было пользоваться. Чтобы это был стандартизованный, применимый продукт, способный решить большую социальную проблему.

— И какую большую социальную проблему мы собираемся решить?

— Уменьшить количество инвалидов. Например, восстановить человека после удаления опухоли. Допустим, ему удалили мочевой пузырь, он не может

нормально мочиться. Или вырезали опухоль в кишечнике или любой другой полой

трубке. Восстановить эти ткани мы уже можем так, что органы будут продолжать

выполнять свои функции. Вторая задача — профилактика и лечение факторов смертности, в первую голову — сердечно-сосудистых заболеваний.

**— Подразумевается, что регенеративная медицина решает проблему износа органов. Значит, она увеличивает продолжительность жизни. Это, в условиях, когда Россия не рожает и вообще Земля не резиновая, не может стать дополнительной

социальной проблемой?**

— Нет, это решает проблему качества жизни. Наоборот, будет мощнейший социально-экономический рывок. У нас проблема в том, что человек на пике своей

производительной активности, в 45, начинает терять здоровье. В 55 у него нет и

половины той трудоспособности, которую он проявлял, когда ему было 30. И это

наиболее активные налогоплательщики, действующие профессионалы и источники

передачи опыта следующим поколениям. И в 65 лет он умирает. Я не уверен, что продолжительность жизни при удачном использовании регенеративных технологий вырастет значительно — не 120, но 90—100 лет — может быть. Это значит, что работать человек может до 70-80, воспроизводя новые поколения и передавая знания этим людям. Это реально круто.

— Когда мы сможем заказывать себе органы?

— Уже можно, но это очень дорого.

— Сколько?

— Прямой задачи такой не ставили, но я предполагаю, что $250 000 примерно будет

стоить новый мочевой пузырь. Можно заказать не все органы — только те, которые же удавалось выращивать. Так что встает вопрос масштабирования производства.

— Долго ждать?

— 5 лет.

«Человек — фантастическая молекулярная машина, в котором такое происходит, что наш разум даже осмыслить не способен»

— Это про Россию или про мир вообще?

— Про Россию. В мире очень много административных барьеров, которые мешают это

сделать, и есть свои сложности с выходом в клинику. Там клиника четко ориентирована на фармацевтический рынок, и как туда впишутся регенеративные технологии, пока непонятно. Это высокотехнологичная, сложная тема. А у нас есть технические, финансовые, административные возможности, так что можно навалиться на эту тему и решить ее системно. Это реальная цель.

**— Ну и к вопросу о ресурсах: откуда на такую масштабную цель наберется столько

квалифицированных людей, если не считать выпускников того звездного

факультета?**

— Мы планируем обучение, конечно. Сами будем выбирать талантливых медиков,

биотехнологов, фармацевтов, отправлять их за рубеж, образовывать на своей базе.

Вариантов других нет. Только транснациональные коммуникации. И мотивация у

таких сотрудников должна быть соответствующая, и форма хозяйствования будет

реализована в рамках нашего института совершенно нехарактерная для

российских условий.

**— А как насчет общества, чьи проблемы мы собираемся решить? Как быть с

очень примерным представлением людей о регенеративной медицине — они же испугаются самовыросших ушей?**

— Контекстуальная задача проходит у нас под номером один. Вообще начинать рассказывать о health education нужно образованной части общества. Первый сегмент — люди с хорошим уровнем образования, которым может быть интересно, что с ними там происходит. Для врачей мы уже реализуем свою програму. Плюс пробные публичные лекции показали, что есть потенциал и для темы осознанного управления здоровьем, и для регенеративной медицины. С Академией народного хозяйства мы делаем курс подготовки высших управленческих кадров, чтобы люди в курсе были, куда медицина развивается, какими шагами, что нового. А то у нас вообще не понимают, что к чему — даже на уровне государственного управления.

Ну и следующий шаг — обучение пациентов. Тут нужны очень легкие формы — вроде комиксов о здоровье, которые должны быть просто интересными. Сама тема — это

фантастика, все, что в организме происходит — это очень круто: нет человека,

которого это может не захватить. Человек — фантастическая молекулярная

машина, в котором такое происходит, что наш разум даже осмыслить не способен.

Это должно быть на уровне социального соревнования: не вся эта дохлая тема со здоровым овощным образом жизни, а чтобы было прикольно здоровьем меряться. В конце концов, если у тебя его больше, ты можешь больше выпить, а это

куда прикольней, чем вообще не пить.

© Фотографии Ксении Колесниковой