Вышел в свет сборник статей Вильфредо Парето — одного из классиков теоретической социологии и политической теории. Александр Морозов рассказывает о том, зачем читать сегодня сборник журнальных колонок, написанных в двадцатых годах европейскими интеллектуалами, которые еще не понимали, что может быть хуже парламентаризма и плутократии.

Ты кого-то считаешь причиной своих неудач, непризнанности — и переживание этого становится постоянным фоном. Ты укрепляешься в мысли, что твой «враг» — это носитель какой-то отвратительной «системы ценностей», благодаря которой он — враг — и господствует над тобой. Ты начинаешь видеть жизнь как бесконечно длящееся фиаско своей — правильной — системы ценностей перед лицом господствующей системы ценностей зла. «Сублимация чувства неполноценности в особую систему морали», согласно словарю, имеет свое название — это рессентимент. Прямое французское значение — «мстительность». Но после Ницше и Шелера это слово имеет особый смысл.

Вильфредо Парето — итальянский инженер, экономист и социолог. Один из основоположников теории элит. Он считал, что общество имеет пирамидальную структуру, на вершине которой находится элита — руководящий социальный слой, направляющий жизнь всего общества. Залог успешного развития — своевременная ротация элиты.

Рессентимент знаком нам всем очень хорошо. Им залиты социальные сети. Надо подчеркнуть различие. Вот, допустим, мне мешают жить американцы. Предположим, что они как-то мешают мне самореализоваться. И я, допустим, в гневе кричу: «Вот же, гады!». Гады — это еще не «рессентимент». А вот если я кричу: «Вот же, пиндосы!», то это уже почти наверняка рессентимент. Потому что ключевое слово «пиндосы» является выражением целой системы ценностей. Если меня спросить про США, то я вам скажу, что это «малокультурная нация», они жрут гамбургеры, они во все лезут, у них «двойной стандарт», они надули мыльный пузырь, весь мир на них работает. И конкретно у меня в жизни — а я честный, искренний и трудолюбивый парень — ничего не получается и зарплата маленькая — потому что наше правительство «продалось пиндосам».

Совершенно очевидно, что для того, чтобы так думать, я должен подразумевать, что вся «пиндосская система ценностей» — это ложь, мрак и антигуманизм. И стало быть, сам я носитель другой системы ценностей.

Для социальных философов рессентимент — не новость. Он неплохо изучен. Поскольку Европа пережила жесточайший массовый приступ рессентимента после первой мировой войны. Эта война разрушила очень много уютных домиков, развалила две «уютные» империи — нашу и Австро-Венгерскую. Она сопровождалась массовым бегством (эмиграцией): русские бежали в Европу, бывшие австро-венгры — в США. Она сильно подстегнула урбанизацию и окончательно подорвала иерархизированный мир европейской аристократии, а вместе с тем и всю социальную пирамиду обществ. Толпы людей оказались бездомными — в бытовом и метафизическом (их Родины не стало) смысле. И встал вопрос: кто это сделал? Кто те глобальные «силы зла», чья система ценностей и предполагает уничтожение всего доброго, уютного и домашнего?

На такой вопрос, как известно, есть только два направления ответа. Один — религиозный. Ну, или «секулярно-религиозный». Сводится он к тому, что «Господь попустил за грехи», «это сделали мы сами», «наши сердца оказались потемнены» и т.д. Второе направление ответа — «рессентимент». То есть: это сделали «они».

Снизу массовое сознание искало причину катастрофы. А сверху ее искали «идеологи рессентимента». В то время в Европе было популярно слово «плутократия» (примерно, как у нас сейчас — «олигархия»). Плутократия — это интернациональный альянс популистских депутатов, продажных чиновников, финансистов, надувающих пузыри акций. Европейская буржуазия и парламент — гораздо более «молодые» явления, чем мы привыкли думать, отсчитывая все от истории Британии. На самом деле в Европе в целом весь «капитализм» и «демократия» сложились в нечто стройное и масштабное примерно к 80-м годам XIX века. В первом десятилетии ХХ века экономический подъем, урбанизация и индустриализм сопровождались бесконечными парламентскими дебатами и правительственными кризисами. И одновременно это было время становления фондового рынка, «спекулянтства» и «мыльных пузырей». Практически весь антидемократический вокабуляр, который мы и сегодня слышим, уже полностью сложился в начале ХХ века. Его создали социальные теоретики и публицисты, которые бичевали пороки только что сложившегося парламентаризма и «плутократии».

К 1933 году фашистские движения были в 20 странах Европы. Они были поддержаны видными интеллектуалами, писателями и даже теологами. Никто из этих людей не собирался становиться «слугами сатаны». Напротив — все они воодушевлялись тем «моральным ответом» на вызов парламентской говорильни и финансовой плутократии, который им виделся в фашизме. Ключевые слова «моральной системы», выросшей из рессентимента первой мировой войны — долг, служение, действие, движение, единство, народ.

Вильфредо Парето (1848-1923) — один классиков теоретической социологии и политической теории. Он застал раннее самоопределение европейских обществ в отношении фашизма. Он принадлежал к блестящей плеяде итальянских социальных теоретиков — Бенедетто Кроче, Гаэтано Моска, Гаэтано Сальвемини — которые пристрастно критиковали современную им итальянскую демократию (о них напоминает нам Роберт Даль в своей программной книге о демократии). Все они были «теоретиками элиты», отчасти — «макиавеллистами». Они стояли на том, что любой политический режим в конечном счете контролируется меньшинством.

Все трое через 20 лет признавали, что их критика была недальновидной. Потому что наступило нечто худшее, чем «плутократия». В 1925 году Моска написал: «Я, чья позиция в отношении парламента всегда была жесткой, сегодня жалею о его упразднении… Можно сказать со всей откровенностью: парламентский режим был лучше…». Сальвемини в 1945 году написал: «Хочется верить, что не только итальянцы извлекут урок из этого ужасающего эксперимента». Кроче писал о том, что когда он выражал свое презрение парламентскому режиму, он «не мог и помыслить возможность того, что Италия позволит лишить себя свободы…». Но в начале двадцатых все они варились в одном европейском бульоне — и все они с разной степенью интереса или симпатии смотрели в сторону фашизма. Он виделся им «срединным путем» между плутократией и большевизмом. Кто-то из них в следующее десятилетие далеко зашел в нацизм. Кто-то остался по эту сторону. В 1923 году, незадолго до своей смерти Парето написал статью «Феномен фашизма» — в ней он соблюдает дистанцию. Но дистанция все-таки сочувственная. Муссолини виделся ему настоящим, перспективным лидером. Парето видел в нем ответ на вызов распада социального порядка.

В России Парето издавали мало. Только что для «Университетской библиотеки» Марк Юсим перевел с итальянского сборник его статей двадцатых годов под названием «Трансформация демократии».

Парето пишет просто, вопросы ставит прямо. Читать сегодня сборник журнальных колонок, написанных одним из лучших интеллектуалов того времени, очень интересно. Наглядно видно, как на почве рессентимента выстраивается респектабельная аргументация и риторика в пользу нового социального порядка. Парето не мог знать, чем все кончится. Никто не может заглянуть за горизонт. Но глядя с этого берега, мы понимаем, какое это было удивительное время: европейские интеллектуалы, потрясенные насилием первой мировой войны, возлагали ответственность за нее на парламентаризм и плутократию. Им казалось, что пробуждаются новые силы — силы нового социального порядка, а сердца наполняются энергией, и нации обращаются к своим живительным истокам. Так всходило солнце. И это было солнце нового геноцида.