Марк Пауэр — один из немногих фотографов «Магнума», чье видение мира не вписывается в каноны классической документальной фотографии. Белый снег, деревья-саженцы, далматин. Дальше — пустые улицы. Футбольные ворота. Деревья в лесу. Гаражи. В интервью Ирине Поповой фотограф, который приехал в Москву по приглашению академии Leica, рассказал, как прийти к пониманию, что нет хорошей и плохой фотографии, есть просто разные взгляды, и если тренировать созерцательность, то можно увидеть смысл и в пустоте.

— Как это — быть фотографом в «Магнуме»?

— Я стал номинантом в 2003 году. Для меня был большой шок, когда мне позвонили с собрания. Главной мыслью было тогда — как жаль, что моя мама умерла за год до этого и не смогла стать свидетелем. Конечно, «Магнум» — это большая привилегия. Но это и большое давление — постоянно создавать новые работы.

— Отвечать ожиданиям?

— Да. Но я не могу сказать, что я постоянно пытаюсь себе доказать, что я имею право быть там. Пожалуй, у меня появилось что-то внутри, что дает больше уверенности. Лучшая часть «Магнума» — это та дружба и поддержка, которую мы оказываем друг другу в создании наших работ. Для меня очень важны в «Магнуме» такие люди как Джим Голдберг, Алек Сот, Александра Сангвинетти и многие, многие другие.

— А как вам быть в списке рядом с именами Анри Картье-Брессона, Роберта Капы?

— Ну, я не был знаком лично ни с одним из основателей, и наверное они бы никогда не одобрили мою фотографию и не приняли бы меня в «Магнум». Я сам и не думал идти в туда — уж слишком моя работа отличается от их. Но когда я попал туда, это было такое время перемен, которое «Магнум» иногда совершает, беря стилистически разных фотографов. Я тоже занимаюсь документальной фотографией и рассказываю о реальности — просто другим способом. И иногда это смешение стилей в одном агентстве путает непросвещенных зрителей.

— Да, репортажником в строгом смысле вас назвать сложно. Капа говорил: «Если фотография не удалась, значит вы подошли недостаточно близко». В вашем же случае — все с точностью наоборот.

— Да, мне нужно отходить далеко, чтобы увидеть. Я так работаю. Я снимаю на пленку 4×5 см, потом делаю огромные отпечатки.

— Это попытка стать значимым фотографом за счет техники?

— Нет, просто я действительно придаю очень большое значение качеству. Каждый миллиметр отпечатка для меня важен. Я так вижу мир. Не каждую деталь отдельно, а как бы все в общем, взгляд над. Это звучит грустно, но это правда.

— Вы снимаете холодные урбанистические пейзажи, безлюдные пространства. Вы не любите людей?

— Просто я от природы очень застенчив. Не могу подходить к людям близко, просить сфотографироваться. Такая манера работы меня вполне устраивает. Я выбираю место. Встаю с большой камерой на штативе. Накрываюсь черной тканью.

— То есть — становитесь человеком-невидимкой. И фотография получается холодная, отстраненная. Скажите, вы вообще не испытываете никаких эмоций?

— Ну почему, я испытываю эмоции. Что-то в этом мире я люблю, а что-то меня злит. Любая фотография субъективна. Мне все еще кажется, что я пытаюсь сказать что-то об окружающем мире и ситуациях, в которых люди живут. Просто я говорю не об индивидуальностях, а общностях.

— Так вы любите или ненавидите места, которые снимаете?

— Я не хочу участвовать в оценке конкретного места. Но я знаю, что я люблю процесс фотографирования того, что никому другому не придет в голову фотографировать. И хочу, чтобы зритель понял красоту этого места, даже если оно считается обыкновенным, пустым, чужим.

— То есть вы стремитесь к красивой фотографии некрасивого объекта?

— Нет, просто понятия о красоте у каждого разные. Я хочу показать то, на что я люблю смотреть. Как бы запечатлеть в памяти. Мне не интересна общепринятая красота — типа красивая женщина на фоне красивого пейзажа.

— Как насчет религиозной составляющей в ваших изображениях? Вы снимали историю про католичество. Там вы тоже пытаетесь показать красоту?

— В Польше мне стало интересно, почему так много людей ходят в католическую церковь. Это своеобразный религиозный бум. Я не религиозен, но в каждом из нас есть чувство вины — например, в детстве я не слушался маму.

— И ощущение первородного греха, который вы пытаетесь загладить через фотографию?

— Ну, это личные процессы. Думаю, эта фотография может быть критической и восхваляющей одновременно. Я показывал отпечатки священникам, и они сказали: «Фантастическая красота и величие нашей католической церкви!» А атеисты могут сказать: «Посмотрите, он снял про этих идиотов, которые тратят свое время на церковь!» А я не делал ничего, просто забирался наверх, ждал момента, когда люди должны стоять неподвижно, и ставил длинную выдержку, около 8 секунд.

— По сути, ваша фотография настолько холодна, что камера могла бы делать ее автоматически, без вашего участия.

— Моя роль в том, чтобы снимать тот или иной объект. Или не снимать. И как, в какой точке, в какой момент. Если я знаю, что каждый мой кадр стоит 10 фунтов, 15 долларов, 450 рублей, то я не буду щелкать направо-налево, как это происходит с цифрой. Я хожу, думаю, мучаюсь. Иногда нужно целый день ждать нужного света. Таким образом создается моя особая связь с объектом. Личная привязанность.

— И как долго эта привязанность сохраняется?

— Иногда всю жизнь. В Польше я снимал 5 лет. Приезжал не менее 25 раз. И при этом прекрасно знал каждый из кадров. Получал из лаборатории контрольки и уже знал прекрасно, что там будет. Какая была в этом кадре глубина резкости, экспозиция, свет. Если конечно, камера не давала сбой, это все прогнозируемо. Я снял 2200 кадров, каждый из которых был хорош.

— Если вы настолько совершенны, то почему вы не сняли сразу эти 80 кадров для книги и не успокоились на этом?

— Мм… Это хороший вопрос. Я мог бы снимать всю жизнь и все еще оставаться неудовлетворенным. Очень важное умение фотографа — это способность понять, что проект закончен, и приступить к редактированию. Сидеть и сортировать их в итоговый продукт. Последовательность тоже очень важна. Я решил остановиться, когда понял, что повторяю одни и те же кадры.

— Вы, наверное, так хорошо знаете Польшу, что могли бы стать экскурсоводом и водить группы…

— Да, но я никогда не буду знать и понимать так, как местные жители.

— Не думаете ли вы, что съемка таких больших проектов — это претензия на обобщенность, абсолют, и вы тем самым как бы отнимаете это право у местных фотографов? Своеобразная фотографическая колонизация?

— Ну, я ни у кого ничего не отнимаю. Меньше всего я бы хотел, чтобы мой проект превратился в этакий настольный альбом о Польше для рассматривания красивых картинок. Некая презентация страны. Все-таки то, что я снимаю, — это субъективные картинки, которые мне близки.

— Почему вам близки именно эти картинки?

— Ну, наверное, это некое дежавю. Потому что они похожи на место, где я рос, и тем самым напоминают мне мое детство. Я рос в маленьком городе в центре Англии — в таком, чтобы докуда-то добраться, нужно стоять на остановке и 2 часа ждать автобус.

— Именно там вы и научились созерцать унылые и бессмысленные пейзажи?

— И постигать глубину и красоту в них. Но тогда я и не мыслил, что я буду фотографом. Я мечтал стать художником.

— А если бы стали художником, то на ваших картинах было бы то же самое, что на ваших фотографиях?

— Абсолютно.

— А вы пробовали вернуться и снять то место, где родились?

— Пробовал и возвращался много раз. Я действительно считаю, что ты должен снимать то место, которое понимаешь. Но у меня пока из этого ничего не получилось. Может быть, потому, что я понимаю слишком много, и это мешает мне быть достаточно отстраненным.

— А как насчет места, где вы живете сейчас?

— Я живу в Брайтоне, в таком тихом городе на побережье, эдакое пристанище для среднего класса. Там приятно жить, но мне неинтересно там снимать. Это не моя визуальная среда.

— А что вам сейчас интересно снимать?

— Ну, места, где есть, как бы это сказать, грубая сторона. Меня восхищает Москва. И в этот приезд у меня появилась очень четкая идея, как ее нужно снять. Только об этой идее я вам не расскажу. Ну, со временем будет больше повода для разговоров. Все-таки, как у иностранца, у меня есть одно преимущество — взгляд в целом на страну. Я могу взять фотографию Москвы, снятую в 2011-м, и фотографию Петербурга, снятую в 2014-м, и объединить их в один проект. У местных фотографов подобной свободы нет. И мне не нужно притворяться, что я местный. Даже если я знаю язык. У меня свой взгляд на Россию — который вам никогда не понять. У вас — тот взгляд, который никогда не понять мне. Вы тоже можете приехать в Англию и снять там что-то свое.

— Есть много фотографов, которые снимают Россию гораздо лучше, чем любой иностранец. И все же они никогда не окажутся фотографами «Магнума», которые снимут что-то, и тут же их работы обойдут весь мир.

— Да, «Магнум» дает определенные привилегии для съемки. Если мне нужен транспорт — я его получаю. Не представляю, как бы я работал без автомобиля.

— Вот видите! А как насчет Грузии. Как вы себя чувствовали, выполняя съемку, заказанную правительством?

— Да, это все время вертелось где-то у меня в уме: «Я что, участвую в пропаганде?» Но я успокаивал себя тем, что в моей работе этого не будет видно. Я абсолютно полюбил Грузию — место, людей, еду. И как все это было организовано. Это были 3 совершенно особых недели в моей жизни. У меня был доступ ко всему, что бы я ни хотел снять. Такого никогда не случалось со мной раньше. Хочешь в полицейскую академию — пожалуйста, через пять минут ты там. И я использовал все преимущества этой позиции. Я не видел политическую составляющую своей работы, пока не доехал до границы и не увидел последствий войны. Я магнумовский фотограф — и я впервые в жизни оказался в зоне конфликта! Это было ужасающе.

— И вы не попытались это снять?

— Это не моя территория. У меня столько много идей для съемок. Столько интересных мест, что у меня нет времени снять все, что я хочу. Я должен быть очень, очень избирателен.

Читайте также:


Фотограф «Магнума» Кристофер Андерсон: «Я одержим идеей правды. Я больше не верю в факт»

Фотограф «Магнума» Чжан Цяньци: «Пока ты не стал известным, как Мао Цзэдун, твое имя будут коверкать