Фотограф «Магнума» Кристофер Андерсон: «Я одержим идеей правды. Я больше не верю в факт»
,
© Ирина Попова
Американец Кристофер Андерсон ненавидит, когда его называют фоторепортером — несмотря на то, что он снимал в Гаити крушение лодки с нелегальными иммигрантами, в Венесуэле документировал эпоху Уго Чавеса, а в России — последствия дефолта 1998 года. Ирина Попова встретились с вице-президентом «Магнума», который приехал в Москву по приглашению академии Leica, и задала ему все неудобные вопросы: есть ли место нейтральности на войне, кому нужна правда и чем фотограф отличается от врача без границ.
— Как это — быть магнумовским фотографом?
— Ох, я точно должен отвечать на этот вопрос? Уже прошло некоторое время, так что я уже привык. Конечно, это была мечта всей жизни. Иногда мне приходится ущипнуть себя: «Вау, я сижу за столом Йозефа Куделки!» Это очень важно для меня.
— Это потолок?
— Нет, конечно нет. Это, конечно, важная ступень в карьере, но ты все равно продолжаешь открывать новые территории. Успех сам по себе не очень интересен для меня. Для меня это возможность продолжать делать те снимки, которые мне нравятся.
— Просто делать фотографии? А как насчет цели спасти мир?
— Нет, я абсолютно не верю в это. Если моя фотография полезна (а я не уверен, что это так) хотя бы в качестве исторического свидетельства — это уже хорошо.
— Когда вы фотографируете труп или модель на подиуме — вы одинаково к этому относитесь? Просто вписываете объект в кадр, думая о визуальной красоте?
— По-моему, визуальная красота — это нечто чисто интуитивное. Я не думаю: «Опа, сейчас сделаю красивую картинку этого трупа!» Моя цель — это создать изображение, вызывающее определенные эмоции. Именно этим меня и интересует фотография.
— А какие изображения вызывают эмоции у вас самого?
— Самые сильные из моих фотографий — это те, на которых мне удалось передать, каково это: быть в том месте в тот момент и быть свидетелем этого. Но это сложно описать словами. Так же, как с музыкой или литературой. Как ты понимаешь, какая музыка или литература является хорошей? Когда произведение тебя трогает — в этом его ценность.
— Но когда вы были в стольких местах и видели столько всего, не притупились ли ваши собственные чувства?
— Да, всегда присутствует опасность стать своего рода колоссом, наблюдающим за всем свысока. Но с другой стороны, всегда присутствует желание заглянуть глубже и дальше.
— Существует убеждение, что солдаты, возвращающиеся с войны, никогда не могут снова жить нормальной жизнью. С одной стороны, они получают глубокую психологическую травму, а с другой стороны, в обычной жизни нет столько пространства для героизма и проявления себя. Происходит ли то же самое с военным фотографом?
— Да. Ты платишь определенную цену за все. Я не могу этого отрицать. У меня есть свои бессонные ночи. И своя собственная драма. Но есть и другая сторона. Я разработал своеобразную ментальную программу, которая помогает пройти через это и сохранить определенную дистанцию. Я достаточно далеко, чтобы не впасть в отчаяние, и достаточно близко, чтобы все еще быть способным общаться и рассказывать о том, что я вижу. Ты как доктор скорой помощи, который видит трагедии каждый день. И все еще способен жить своей жизнью.
— Но доктор лечит, спасает человеческие жизни. А фотограф?
— Окей, я не иду лечить людей. Как я уже сказал, я не верю, что могу изменить мир. Но я функционирую. Я не верю, что моя функция настолько велика, что спасает жизни, но она держит тебя на уровне безопасности.
— Но если ситуация просит преодолеть нейтральность фотографа?
— Нет, я не верю в эту нейтральность фотографа. Каждый фотограф, снимавший в тяжелых ситуациях, расскажет вам то же самое. Не я, но другие фотографы попадали много раз в такие ситуации, когда нужно было сделать выбор — сделать фотографию или вмешаться. И мы вмешиваемся. Все говорят об этом выборе: «Помочь умирающему от голода ребенку или нет», но этого выбора на самом деле не существует.
— Но была же история, когда Кевин Картер не помог этому самому голодающему ребенку?
— Все говорят только об этой истории и забывают тысячи других историй, когда фотографы спасали раненых, и так далее.
— А вы?
— Я лично не сталкивался с такими ситуациями ни разу. А если бы столкнулся, то обязательно бы помог.
— Вы сохраняете долгие связи со своими героями?
— Да. Иногда да. Хороший пример — мой главный герой на той истории с лодкой. Он спасал мою жизнь дважды. Из-за этого у нас родилась особая связь, вне времени и пространства. Мы разговаривали по телефону недавно... около месяца назад.
— Вы встретили его, когда вы пытались переплыть из Гаити в Америку?
— Да. Я познакомился с ним на Гаити. Он жил в маленькой комнатке вместе с множеством других людей. Они спали по очереди, потому что не хватало места. Но у него была мечта. Он хотел уехать в Америку и стать рэп-звездой. Он привел меня в место, где гаитяне строили лодки, чтобы на них нелегально иммигрировать. Он сказал, что поплывет на одной из этих лодок. Я спросил: «А можно с тобой?» И он ответил: «Давай!» На этой лодке я даже не снимал. Это мой друг разбудил меня, когда мы начали тонуть в открытом море, и сказал: «Может, ты начнешь снимать уже, а то мы тут сейчас утонем, а ты так и не сделаешь ни одного кадра!» И если бы не береговая охрана, я бы сейчас не сидел здесь и не давал бы вам интервью.
— Как вас угораздило решиться поплыть с ними?
— Ну, жажда приключений — это часть моей натуры. Я называю это экспериментальной документалистикой. Чтобы сфотографировать что-то, мне нужно прожить это настолько близко, насколько это возможно. Ходить по лезвию ножа, но не порезаться. Впрочем, я больше не ищу приключений на свою задницу.
— Потому что у вас появилась семья и вам есть куда возвращаться?
— Из-за этого, но не только. Потому что я сказал об этом миру все, что хотел сказать, и теперь мой интерес уводит меня в другую сторону.
— В какую?
— Ну, например, в сторону моей семьи. Я прошел полный круг, чтобы вернуться и посмотреть на свою собственную жизнь другими глазами. У меня появился ребенок, и это стало самым чудесным событием моей жизни. Одновременно с этим у меня тяжело заболел отец. И, сам не осознавая этого, я начал об этом снимать. Не думаю, что мой фотографический интерес к этому будет сохраняться всю жизнь. Но это то, что существует сейчас.
— Что будет следующим?
— Я не знаю. Находить предмет для фотографирования — это примерно как влюбляться. Я не могу планировать или предсказывать. Это происходит мгновенно.
— Можно ли влюбиться в войну в таком случае?
— Да. И я был влюблен в войну долгое время. Хотя совсем не планировал оказаться военным фотографом. Сначала это были редакционные задания. Меня послали в Ирак.
— А сейчас — вы бы больше не поехали? Вы больше не любите войну?
— Да, я скучаю по ней. Мне снятся эти ситуации снова и снова. Так же как тебе снится твоя прошлая любовь. Но — это прошлая глава моей жизни.
— И это совпало с популярным убеждением, что фотожурналистика умерла...
— Это не так. Но это правда. Ха-ха.
— То есть невозможно уже повторять одни и те же фотографии, только с разных войн?
— Все дело в том, что фотожурналистика изначально брала за основу идею факта. Непоколебимого, нерушимого факта. Факта с большой буквы. Сейчас это больше не так. Сейчас факта больше нет. Есть только правда. И это правда только того человека, который снимает. Потому что мы все делаем выбор: в какой момент мы делаем снимок, что мы включаем и не включаем в кадр. И это подвергает сомнению факт, но не правду. Я одержим идеей правды. Я больше не верю в факт.
— И в чем ваша личная правда?
— Для меня правда — в вовлеченности. И в честности с самим собой.
— И в том, что снимая событие, вам приходится принимать ту или иную сторону по отношению к нему?
— Я не верю, что есть одна или другая сторона. Сторон — миллионы. И я могу предложить только свою сторону, свой кусочек правды.
— Но на войне все гораздо проще. Вы или с нами, или против нас. Ведь вы были на войне в лагере американских вооруженных сил?
— В Афганистане — нет. В Ираке — да.
— И какая у вас сформировалась точка зрения на события?
— Это уже разговор на 4 часа. Война сделана из добра и зла — и всего, что между ними. Думаю ли я, что войны — это правильно? Нет. Думаю ли я, что каждый солдат в отдельности ответственен за это? Нет. Думаю ли я, что каждый солдат делал добро и делал зло на войне? Да, они делали и то и другое. Но моя фотография — она не о добре и зле. Она — о том, что между.
— Но фотограф — это идеальная часть военного механизма, а не то, что пытается этот механизм пошатнуть.
— Каждый человек — часть этого механизма. Потому что мы хотим сотовый телефон и машину. А для этого нам нужна нефть. И деньги, чтобы купить это. И это значит, чтобы наша страна стала богатой, мы должны устроить войну. И каждый, кто думает по-другому, будет обманывать сам себя. Я не верю, что мы можем остановить войну, но я верю в ответственность индивидуума. Вот скажите, вы приехали сюда на машине?
— Нет, я на метро. Но вы думаете, что люди, увидевшие ваши фотографии в журнале, способны проследить всю эту цепочку?
— Нет, но я уже не ответственен за это. Говорить, что я ответственен — это все равно, что утверждать, что небо — оранжевое. Вы можете это, конечно, утверждать, но оно — не оранжевое, это факт.
— Кстати, вы верите, что фотография была способна остановить войну во Вьетнаме?
— Я не верю, но это было именно так. Фотография способствовала изменению общественного мнения, а оно помогло остановить войну. И я верю, что, например, фотография голодающих детей в Африке способна создать механизм для сбора средств этим голодающим детям. Но это не моя мотивация.
Альбом Nonfiction составлен из снимков, снятых Андерсоном на китайскую пластиковую камеру Holga после того, как он решил больше не ездить на войну.
Книга стала результатом путешествия по Венесуэле и рассказывает о политическом режиме Уго Чавеса и его последствиях для жителей страны.
— А у вас какая мотивация? Зависимость от адреналина?
— И это тоже. Но я не понимаю — вы считаете, что я не могу наслаждаться своей работой? Что, доктор не может наслаждаться? Или работник социальных служб, привозящий еду голодным детям?
— Да нет, конечно может. Но вот что вы привозите голодным детям из своей благополучной страны?
— Я. Всегда. Стараюсь. Помогать тем, с кем я сталкиваюсь. Если им нужна помощь. И я люблю свою работу.
— А как насчет зрителей. Вам важно то, что чувствуют люди, видя ваши фотографии? И что они должны чувствовать?
— Мне важно, конечно. Это самое важное. Они должны чувствовать — жизнь. Жизнь в самых разных ее проявлениях.
— А на ваших заказных съемках они тоже это должны чувствовать?
— Я бы хотел жить в идеальном мире и делать только собственные проекты. Но всем правят экономические законы. Я должен, как и все, платить за аренду дома, за еду в конце концов!
— А где вы живете, когда едете на съемку? Например, где вы жили, когда были в Афганистане?
— Я жил у простых людей дома. У тех, кто открывал мне двери.
— И у вас не было охраны, фиксеров?
— Каждый раз все по-разному. В 2003-м все было по-другому — тогда я работал совершенно сам по себе.
— Но это опасно!
— Да. Это вообще опасная профессия. Но обычно — люди очень доброжелательны. Они удивлены, что кто-то интересуется их жизнью. И всегда рады тебе.
— И вы погружались в их жизнь и участвовали во всем, что они делали? Как далеко могло зайти это участие?
— Кололся ли я героином? Нет. Курил ли я с ними травку? Иногда. Конечно. Но все очень индивидуально. У меня нет неких универсальных правил. Просто с одними людьми контакт получается лучше, чем с другими. И это естественная человеческая жизнь.
Комментарии