Фотограф «Магнума» Чжан Цяньци: «Пока ты не стал известным, как Мао Цзэдун, твое имя будут коверкать»
,
Чжан Цяньци (более известный в России под неправильной транскрипцией Чен-Чи Чанг) — фотограф агентства Magnum Photos, в 2000 году опубликовавший шокировавший всех проект «Цепи», в котором выставил фотографии скованных попарно душевнобольных, занимавшихся принудительным трудом в тайваньском храме-птицефабрике. О том, что случилось дальше, с фотографом, приехавшим в Москву в рамках проекта лекций академии Leica, поговорил Арсений Попов.
История монастыря Лун Фа Тан началась в 1970 году, когда один тайванец по имени Ли Кунтай решил стать буддистским монахом, для чего построил себе хижину и занялся выращиванием кур и свиней. Схема такого сельскохозяйственного отшельничества оставалась классической, пока соседка не привела своего душевнобольного сына с просьбой вразумить. Вразумить не получалось, и тогда назвавшийся в служении Ши Кайфэном привязал ученика к себе веревкой, продолжая обрабатывать землю. Странным образом это помогло, и через несколько месяцев больному стало лучше, чего не скажешь об остальных тысячах безнадежных наркоманов и душевнобольных, приведенных к Ши Кайфэну.
Больных было настолько много, что пришлось построить монастырь, а поскольку основной идеей излечения был тяжелый труд в сочетании со зримой цепью сострадания (буддисты верят, что все мы связаны незримой цепью), то — не пропадать же добру — устроили и птицефабрику, по итогам 1999 года признанной крупнейшей на Тайване. Ужасающими в этой истории являются рабские условия закованных попарно в цепи больных, живущих в грязи и без врачей и работающих с утра до ночи без какой-либо оплаты. Естественно, что выпускаемая в виде яиц, мяса и гуано от миллиона кур продукция реализуется по рыночным ценам.
— Знал, конечно. Тайвань был полон самых разнообразных слухов про это место.
— Вы знали про Нелли Блай, когда решили делать проект? Были вдохновлены чьим-то примером?
— Нет, первый раз слышу. Насчет причины — все очень просто: у меня и тогда, и сейчас вызывал ужасное удивление тот факт, что такие места продолжают существовать в современном мире.
— Расскажите, как удалось туда пробраться?
— Я снимал там 6 лет, с 1993 по 1999-й, и за это время побывал в монастыре около 20 раз. Я не скрывал своих намерений, просто объяснил, что я не заезжий репортер, а наоборот, хочу потратить много времени, чтобы разобраться, как происходят все чудеса, уловить все мелкие детали, сделать очень глубокий репортаж. В общем-то, это все правда. В монастыре есть две части — одна открыта для посещения, там можно увидеть представления, которые делаются силами живущих там; там же проводятся многочисленные религиозные праздники, паломничества и так далее. Вторая — закрытая, туда почти невозможно попасть. Понятно, что за 6 лет и 20 раз у меня было больше возможностей, однажды я это все увидел и не стал терять времени.
— Я читал какие-то отчеты, в которых говорилось, что в последние 10 лет там наконец организовали врачей и какое-то лечение.
— «Врачи» были всегда, но внешних врачей никогда не пускали. А если и пускали, они никогда не видели второй, секретной части монастыря. Настоящей части, как я ее называю.
— Монастырь продолжает существовать? Из интернета не все четко видно.
— Да, у них все хорошо, даже сайт есть. Все в официальном статусе религиозной организации, занимающейся лечением и благотворительностью.
— Я был на их сайте, видел довольно жуткие узоры из розочек на фоне решетки. Там есть информация о том, что в 2011 году тело Ши Кайфэна, основателя, стало нетленным и все такое.
— Да, к сожалению, все именно так, ничего по сути не изменилось.
— Вы общались с Ши Кайфэном? Что это за человек — больной садист? Доктор Зло? Ройзман?
— Ну, общения за эти годы сложно было бы избежать. Нет, не маньяк точно — по крайней мере, не садист. Насколько я увидел, это такая вполне искренняя помощь больным была, он действительно считал, что страдание способно излечить, а он просто берет на себя бремя решения.
— То есть это не история про власть? Спрашиваю потому, что, как я вижу, желание власти — это такой универсальный неиссякаемый источник говна на нашей планете.
— Нет, точно не про власть. Впрочем, я по понятным причинам там не был с тех пор, как закончил проект, не знаю, что там происходило до его смерти в 2004 году и особенно после. Разговоры ходят не очень приятные.
— Перефразирую вопрос: если бы Ши Кайфэна не было, возник бы монастырь?
— О, нет, определенно.
— Ну а как же это все-таки может существовать? Я не в укор спрашиваю — у нас в России тоже богатые традиции карательной психиатрии, но у нас они исходят в основном от государства. Что правительство?
— А что правительство? У монастыря есть деньги (и всегда были), а кроме того, выборные голоса. Когда я делал этот проект, там было 600-700 человек, сейчас не знаю, но подозреваю, что не меньше. Тайвань — небольшая страна, 1000 голосов — это немало. То есть достаточно договориться с одним человеком, и у тебя уже столько голосов, для Тайваня это большое искушение.
А кроме политики есть еще и просто деньги, и еще масса всего. Я свечку не держал, но слухи ходят самые разные, и большинство их них достоверны в том смысле, что это все очень запросто могло быть, очень похоже на правду. Честно говоря, непонятно, как оно может существовать без этого.
— Это действительно проблема всего общества, так как нерадивых родные туда отводят добровольно — как до моего репортажа, так и после. Без изменения такой позиции монастырь и его условия будут существовать вечно.
— То есть что, реакции на выставку не было?
— Реакция была, и довольно громкая, было много обсуждений и в блогах, и в СМИ. Но, к сожалению, современные медиа устроены так, что любая, даже самая потрясающая новость становится тусклой в ежедневном потоке информации. Людям интереснее копаться в грязном белье, чем подумать о чем-то важном, что могло бы изменить их жизнь. Не то чтобы все к этому стремятся — отнюдь, но так устроено.
— Это похоже на теорию несжимаемого времени.
— Несжимаемого чего?
— Это такая уже доказанная в прошлом веке теория, что любому высшему млекопитающему нужно около 2 часов, чтобы усвоить важную информацию. То есть если, например, собаку обучить команде «сидеть!» и дать ей два часа, она ее запомнит на всю жизнь. А если через через полчаса дать какое-то более сильное эмоциональное ощущение, она эту команду немедленно забудет, придется учить заново. 2 часа, у человека примерно столько же.
— Да, очень похоже на правду. Кроме того, молодые, скажем, вообще не знают про это. Когда узнают — даже не всегда удивляются, просто краем глаза фиксируют новость, для них это неактуально. Пережитки традиционного общества, какие-то религиозные дела, они в это не вмешиваются. А остальные смотрят с традиционных и религиозных позиций, по которым избавить семью от позора важнее всего остального; а монахам просто верят.
— Постойте, Тайвань же — светское государство?
— Я бы не сказал. Хотя по конституции — светское, да. На самом деле, как показывает и моя история — не вполне.
— Вы буддист?
— Кто, я?! Нет. Нет.
— У мира вообще есть надежда?
— Я считаю, ты не должен рассчитывать, что твой проект обязательно изменит мир, но тем не менее должен его делать, если считаешь, что хоть в малой части это возможно.
— Думаете ли вы, что страдания действительно могут помогать? По крайней мере, в этом лечении?
— Не знаю. Вот честно, не знаю. У меня нет ответа на этот вопрос. На этот вопрос нельзя, невозможно отвечать. Да и задавать, вообще-то, тоже.
— Ок, сменим тему. Вы ощущаете себя тайваньцем?
— Да, конечно, я вырос в тайваньской деревне. Но ощущаю себя все-таки таким вестернизированным тайваньцем, тайваньцем-космополитом.
— Нет, абсолютно нет. Я не делал ничего специального, просто снимал, и в какой-то момент один знакомый предложил поработать с «Магнумом». Они согласились, дальше работаю вот у них.
— То есть попасть туда очень легко?
— В общем, да — достаточно делать хорошие фотографии.
— В подавляющем большинстве случаев — да. В этом смысле в «Магнуме» довольно большая свобода.
— Нет, процентов 70-80% времени я уделяю своим проектам. Есть заказы от агентства, но я отношусь к этому просто как к своей работе. И в любом случае это некоммерческая фотосъемка.
— В коммерческой нет необходимости?
— Вообще, честно говоря, бывает такая необходимость, но я боюсь, что засосет.
— Последний ваш проект был сделан между Китаем и Северной Кореей. Известно, что китайские власти любят, кхм, гармонизировать интеллектуальное пространство — с этим не было проблем?
— Нет, абсолютно нет. У меня есть друг, который помогал мне с этим проектом, он местный и хорошо знает ситуацию. Он спросил меня, собираюсь ли я сделать какие-либо работы, направленные, скажем так, на переосмысление действий КПК и материкового правительства. Я честно ответил, что у меня проект совсем про другое — про жизнь и бегство корейцев через Китай, после чего друг успокоил меня, сказав, что тогда абсолютно никаких проблем не будет. И их не было.
— Нет никакого конфликта, они реагируют только на прямую критику КПК и существующего строя, а у меня не было таких работ. На самом деле в прошлом году даже предлагали сделать выставку в Гаунчжоу, но там были очень сжатые сроки как на подготовку, так и на саму выставку. Я решил, что хочу сделать все спокойно и без спешки и для себя, и для зрителя. Так что если будут предложения — будем обсуждать.
— А современное материковое искусство в Китае отслеживаете? Были какие-то потрясения в последнее время?
— Я мало этим интересуюсь. В целом создается впечатление, что там все слишком нацелены на какой-то моментальный результат, а я человек спокойный.
— Снимаете каждый день? Как все происходит? Реально увидеть вас без камеры?
— У меня есть несколько проектов, и для части их них не нужно ехать куда-то далеко, это все можно делать под боком в местах, где я живу. Камеру обычно беру, хотя не каждый раз, выходя из дома. Тут такая ситуация: я, вообще-то, профессиональный фотограф, я учился этому и могу более-менее все, что вижу, сфотографировать. Вот сейчас мы сидим, я краем глаза вижу прическу, краем мысли думаю, что я мог бы чуть повернуть, встать с камерой чуть левее, тогда через прическу выстроился бы хороший кадр; хороший — в смысле красивый, интересный, вполне профессиональный. Я могу сделать этот кадр, но у меня возникает вопрос — а зачем его делать? И пока у меня нет на это ответа, я его не делаю.
— Ваше имя — это настоящее имя или псевдоним?
— Настоящее, а почему это должно быть псевдонимом?
— Ну как, первый иероглиф («чжан») — это «лист», счетное слово, в частности, для фотографий. Второй иероглиф встречается исключительно в старом китайском фразеологизме «упорно работать с утра, а вечером быть строгим к себе», а третий — довольно редкий, означает «несметное богатство». Это ли не метафора упорной работы и ожидаемого успеха в результате?
— Хм, я никогда не думал об этом. И уж точно это не только про фотографов, а вообще про всех людей — в других профессиях разве не так? А имя настоящее, его по просьбе моих родителей выбрал для меня гадатель, все по китайской традиции.
— Как получилось, что из Чжана Цяньци вы стали Чанг Чи-Ченом? Зачем «Магнум» переставил имя вперед, ведь мы не говорим «Цзэдун Мао»?
— Ну это их западная традиция — пока ты не стал известным, как Мао Цзэдун, твое имя будут коверкать, я просто привык. А в русском не так, вы не по общим западным правилам?
— Нет, по правилам русского в китайских именах сначала ставится фамилия.
— Здорово, правильно напишут, наконец. Может, и «Магнуму» заодно расскажете?
Комментарии