В чем разница между стиральным порошком и кокаином? Что психолог считает важным сообщить Дмитрию Медведеву? Где собирается оптическое общество? Каждую неделю молодые ученые будут отвечать «Теориям и практикам» на вопросы о жизни и рассказывать о состоянии дел в современной науке.

Юрий Колягин


Образование: химфак МГУ (2002), аспирантура (2005), стажировки во Франции (Париж, Канн, Монпелье), Англии (Ливерпуль).

Что исследует: гетерогенные катализаторы методом ЯМР-спектроскопии.

Особые приметы: всегда улыбается.

Вот есть у нас белый порошок. А что это: сода, сахар, кокаин, целлюлоза? Обыватель полагается на внешний вид и потому может спутать вещества, совсем разные по химическому составу. Но ученому надо докопаться до самой сути, выяснить, что из чего состоит на самом деле. Моя цель — узнать, как устроено вещество. Поэтому я и сижу здесь. Изучаю те самые белые порошки, или гетерогенные катализаторы. Они используются, в частности, в нефтехимии. Чтобы перегонять нефть в бензин, а потом уже низкосортный бензин — в качественный.

Я помещаю вещество в ампулу, потом в спектрометр. Внутри очень сильное магнитное поле, которое создается электромагнитом в условиях сверхпроводимости. Сам образец при комнатной температуре, а в 5 см от него уже поддерживается температура кипения гелия (2 Кельвина), то есть –271° C. Когда там оказывается вещество, я задаю каждому атому вопрос: «Кто ты?» Атом посылает ответный сигнал определенного цвета. Цвет — это ведь не просто красный, желтый, голубой, это длина волны. По таким сигналам я узнаю нужную информацию. Ее можно получить и другими способами, скажем, инфракрасным излучением. Но ЯМР — это очень перспективный, актуальный научный метод. Он был открыт в 40-х, начал активно применяться с 70-х. Это как бесконечное пианино: я загружаю в него семь нот, а оно отвечает мне мелодиями на разные лады.

С помощью спектроскопии исследуют разные объекты. Можно выяснить, добавлялся ли сахар в алкогольный напиток, что было источником спирта — это гидролизный спирт или результат пшеничного брожения, или виноградного. Можно даже определить регион, откуда пришел спирт. В общем, производителям вин стоит побаиваться химиков.

Самое классное в ЯМР-спектроскопии — то, что мы можем наблюдать за превращениями, не прерывая реакции. Спектр на экране показывает, как атом алюминия переходит из одного соединения в другое. Мы знаем начальную и конечную точку, но удивительно не это — мы можем увидеть весь путь атома.

В науку я пошел с первого курса, сейчас у меня есть два аспиранта и одна студентка. Правда, не преподаю, потому что по времени совмещать это с исследованиями очень сложно. Но у нас там весело и нет лентяев — все очень увлеченные. Это круто.

Мой отец — тоже ученый, работает в Красноярске, занимается электрохимией. Наша семья живет в Академгородке. В детстве мы с друзьями часто устраивали опыты друг у друга дома. Сначала из того, что было дома. Потом другу привезли набор «Юный химик». В старшей школе покупали реактивы в садовых магазинах или просили родителей принести с работы. Один раз я где-то достал соляную кислоту и случайно пролил на пол. Знал, что ее можно нейтрализовать нашатырным спиртом, все вымыл. С линолеумом ничего не случилось, зато кислота растворила подошвы носков. Долго ходил и не мог понять, почему так ногам холодно.

Почему-то в школе в свободное время вместо художественной литературы я с огромным удовольствием читал научные книжки. Сейчас все смотрят «Гарри Поттера», а на деле физика и химия — это и есть магия. Может, не такая очевидная, простая и быстрая, зато настоящая. Нельзя превратить человека в кошку, но сделать из табуретки аспирин — уже можно.

То, что я работаю в России, а не за границей — скорее удивительное стечение счастливых обстоятельств. Я много ездил на стажировки, но здесь мне комфортнее. Во-первых, я в Москве один из немногих, кто занимается ЯМР-спектроскопией именно твердых веществ. Во-вторых, я чувствую, что нужен здесь коллегам. Ко мне приходят разные ученые из различных городов и предлагают исследовать разные объекты, от древних почв для геологов до митохондрий для биохимиков. Это жутко интересно! В-третьих, у меня отличное оборудование, я могу просто делать свои эксперименты, и мне никто не мешает. В-четвертых, за границей, несмотря на большее количество денег и лучшую безопасность, есть свои сложности. Скажем, ученый до 40–50 лет должен находиться в постоянных переездах. А это гарантированные проблемы в семье. К тому же, когда ты там, ты все равно чужой.

Не знаю, у кого какие мотивы идти в науку, а у меня это именно жажда познания, желание знать. Когда я пришел в лабораторию кинетики и катализа на первом курсе для выполнения курсовой, мне, образно говоря, сказали: «Вот тебе, дорогой Юра, супер-мега-глаз-рентген, чтобы смотреть внутрь вещества. Хочешь работать с нами?» Что мне оставалось ответить? Я естественно ответил: «Да!!!» Я — ученый! Я могу видеть дальше, больше и глубже чем другие. Черт, что может быть интереснее?!

Елизавета Павлова


Образование: психфак МГУ (2011), аспирантура (учится на 1 курсе), 4 месяца стажировалась в Йельском университете.

Что исследует: креативность и эмоциональный интеллект.

Особые приметы: похожа на Энн Хэтэуэй и Веру Павлову, пишет стихи, дружит с рок-звездами, занимается концертной фотографией.

У нас на психфаке нет так называемого community студентов — были маленькие группки, и в основном девочки: из потока в 158 человек всего 18 мальчиков. Зато факультет учит взаимовыручке. Я для чьей-то диссертации сидела в каморке: на голове шапка с электродами, сама в каком-то кресле, переделанном из гинекологического.

Есть такая шутка про студентов меда: психоз второго курса — это когда нашли у себя все заболевания, кроме родильной горячки. У нас на психфаке абсолютно то же самое. На лекции по патопсихологии я была уверена, что у меня эпилепсия.

Мой диплом назывался «Креативность и эмоциональный интеллект у лиц, получающих образование по творческим профессиям». Я опросила больше 200 человек: студентов Консерватории и ГИТИСа — режиссеров цирка и драмы.

Еще у меня была контрольная группа участников — взрослые сложившиеся писатели. Не буду называть фамилий, даже моя научная руководительница их не знает. У психологов и у священников есть «тайна исповеди». Как у Фрейда — написано «Анна О», хотя на самом деле пациентка была не Анна и не О.

Мое сегодняшнее исследование основывается на подходе О.К. Тихомирова. Он был научруком моей научной руководительницы, профессора Корниловой. Это большой плюс МГУ — легендарные преподаватели. Предназначение университета — готовить ученых. Мы углубляемся в историю каждого предмета, и это, конечно, раздражает — все время начинать с Аристотеля. Но без этого никак: в науке нельзя второй раз изобретать велосипед.

Очное образование лучше, чем заочное. Ты ведь получаешь от преподавателей не просто знания, а что-то еще, мы называем это «таситное знание». Ты как подмастерье, который пять лет смотрит, как работает мастер.

К нам на факультет периодически приезжают очень крутые лекторы. Был профессор Канниман, один из немногих психологов, получивших Нобелевскую премию (по экономике). Я обивала пороги, чтобы прорваться к нему на лекцию, но туда пустили только преподавателей.

Еще приезжал человек, который провел знаменитый Стэнфордский эксперимент. Это все эксперименты о психологии власти, они были очень популярны после Второй мировой. После такого потрясения люди переосмысливали, что вообще такое приказ. Пытались понять, как может человек, который вроде бы хороший, убить 200 евреев.

Фрейд — это модно, особенно на Западе. Кушетка, «расскажите-что-вам-снилось», «давайте поиграем в свободные ассоциации». С Фрейдом можно соглашаться или не соглашаться, но его методы работают. Мне очень нравится точка зрения постпозитивиста Карла Поппера о том, что если теорию нельзя опровергнуть опытом, она не может быть верной. Если с точки зрения Поппера смотреть, то теория Фрейда несправедлива — ее невозможно фальсифицировать, с ее помощью можно объяснить все процессы психики человека. Но! Саму теорию Поппера тоже нельзя фальсифицировать. Такой красивый методологический парадокс.

Кажется, ценность образования и мотивация студентов сейчас очень падают. Может, это связано с эрой гугла. И у нас образование по большей части — это такая штука «для родителей», чтобы подольше не работать. Или чтобы откосить от армии. Здесь я привыкла, что учеба происходит для отмазки.

И тут — бах! — одним летом мы с подругой попадаем в другой мир — Йельский университет, третий в мировом списке. Каждое утро к корпусам универа приезжают грузовички с едой из разных ресторанов. За пять долларов покупаешь огромную тарелку, а за полтора бутылку колы. Во время обеда студенты и интерны вместо того, чтобы угрюмо ходить, уткнувшись в айпады, сидят на траве, едят тайскую еду и обсуждают свои проекты.

Каждый четверг у нас было особое мероприятие — «интерн-пицца». За обедом в одной из аудиторий какой-нибудь профессор читал нам лекцию о том, чем занимается его лаборатория. У меня есть одна ненаучная теория о том, почему на Западе ближе отношения между студентами и преподавателем. У них нет отчеств — это раз. И ты со всеми на you — это два.

Такая атмосфера действительно способствует творчеству, которое, к тому же, хорошо оплачивается. У нас младший научный сотрудник получает где-то 12 тысяч. Медведев, пока ты еще на месте, слушай: надо давать больше денег на науку, больше денег реальным конкретным людям, а не в пустоту, на никому не нужные «инновационные центры».

Владимир Лазарев


Образование: МГТУ им. Баумана, факультет радиоэлектроники и лазерной техники, кафедра лазерных и оптико-электронных приборов и систем (2009), аспирантура (учится на 2 курсе).

Что исследует: волоконную оптику.

Особые приметы: покупает булочки в ларьке у НИИ, знает, как слетать в ЮАР за 12 тысяч туда-обратно.

Я сейчас работаю в лаборатории, которая создает эталоны измерительных приборов в области волоконной оптики. Такие датчики можно размещать в разных местах, измерять степень деформации, контролировать температуру. Скажем, любой современный мост — это сложная конструкция, за которой нужно следить. Можно встроить туда оптико-волоконный датчик, и если деформация вдруг превысит критическую точку, сработает сигнализация. В Европе, когда строят дом и заливают бетон, уже на этом этапе закладывают датчик. Это просто незаменимо в Японии, в сейсмоопасных зонах.

Да, мы после окончания Бауманки правда катались на железных тазах! Ты садишься в таз, сначала тебя спускают с лестницы в общаге, потом катают по двору на буксире, по дороге еще поливают пивом, и на каждой остановке ты успеваешь выпить. Еще выпускники пьют шампанское из тубусов, в которых хранили чертежи. А потом кидают их в Яузу, она протекает недалеко от универа.

Но теперь я серьезный, я президент студенческого отделения оптического общества. Это, можно сказать, клуб на нашей кафедре для студентов, аспирантов и школьников из физмат-школы при Бауманке.

Наше отделение поддерживает контакты с международными оптическими обществами (в частности, есть два в Америке, два в Европе). У этих обществ, что особенно приятно, есть activity и travel гранты, студенческий обмен, волонтерство, преподавание школьникам в разных странах, поездки на конференции. Такой научный туризм.

Я только что вернулся с конференции в Армении, мы были там пять дней и говорили конкретно об оптико-волоконных датчиках, это моя специализация. У этих международных оптических обществ есть еще одна уникальная программа — travelling and lecture. Это когда ты можешь из списка самых крутых лекторов выбрать кого-то, и его приезд оплатит общество. В Армению как раз пригласили двух мне особенно интересных профессоров из Великобритании и Швеции.

Я бы хотел поехать в Америку поучиться. В МГУ и в МФТИ хорошее фундаментальное образование, в Бауманке акцент больше на практику, поэтому идеальная команда — это когда есть люди из разных научных школ, один дает идею, другой лучше знает, как создать готовый прибор.

Вообще, научная сущность, идея — это в наших российских реалиях котируется меньше, чем чистый формализм. В Европе, например, не нужно собирать кучу научных публикаций. А у нас напечатал тезисы — галочка. Защитил диссертацию — галочка. Защита зачастую формальная, оппоненты тоже для виду. А хорошо бы устраивать какие-нибудь конференции по Skype с самыми разными профессорами, чтобы получалась реальная дискуссия.

Половина моей физмат-школы сейчас учится по программе Erasmus Mundus в Швеции, Норвегии, Франции. Очень довольны. Единственное, эта программа объединяет далеко не топовые европейские университеты, а университеты в малых городах. Это такие большие деревни, где два кафе, один бар, и там все по пятницам тусуются. Может, для учебы это как раз хорошо. Подруга, которая сейчас в Норвегии, говорит, что даже по сравнению с Бауманкой она там ботает в три погибели, и уровень образования очень высокий.

Этой весной я случайно попал в Чечню. У нас с друзьями есть небольшая компания, которую мы основали для коммерциализации наших проектов в научной сфере. Находим заказчиков для исследований. И внутри нашего маленького ООО есть проект по настройке систем волоконных сетей. Нужно ездить по городам и заниматься наладкой, проводить измерения и запускать работу датчиков. Мы так много где побывали, в том числе в Дагестане и Чечне. Под Новый год я провел вообще две недели в Иркутской области, там было –45° C.

«Теории и практики» благодарят Российскую государственную библиотеку за разрешение провести съемку ученого Лизы Павловой в одном из залов.