Молодые ученые: молекулярный генетик Оксана Максименко

Оксана Максименко работает в Институте биологии гена РАН, где разгадываетгеном мух-дрозофил и быстрее всех бегает по лестницам, а работу в лаборатории сравнивает с кухней: главное — ничего не разлить. Новый герой в сериале T&P про молодых ученых.

Образование: кафедра вирусологии биофака МГУ (2004), аспирантура института биологии гена РАН.

Что исследует: регуляторные элементы ДНК.

Геном — он сложный. Для того чтобы в этом разобраться, нельзя замыкаться в рамках одной науки, нужно быть междисциплинарным ученым: немножко физиком, немножко химиком, классическим биологом, лабораторным биологом.

Я училась на кафедре вирусологии, но уже курсе на третьем решила, что буду заниматься молекулярной генетикой. Хотя учить механизмы передачи генетической информации полезно именно на примере вирусов — их разновидностей существует огромное множество.

• 
• 
• 
• 

На 4 курсе я пришла в лабораторию Института биологии гена РАН. Писала курсовую, потом диплом, потом три года училась в аспирантуре. Вросла в тему — и все, так и осталась здесь. Занимаюсь этой наукой с 2002 года. Всего в институте у нас 75 человек, наша лаборатория маленькая — 15 сотрудников.

Мы пытаемся понять, как работают гены. Сначала открыли ДНК, а потом был секвенирован геном — то есть была определена его последовательность. И оказалось, что в геноме гены занимают не так много места.

Встал вопрос — что же там еще? Так были открыты регуляторные элементы ДНК. Ген кодирует какую-то информацию, но сама по себе она инертна. Чтобы она проявилась, нужен регуляторный модуль, который сможет считать и запустить информацию. Для начала нужен модуль «промоутер», он активирует работу гена, но сам по себе он работает не в полную силу — а иногда необходимо, чтобы гены работали вовсю. Для этого есть специальный регуляторный элемент — энхансер (усилитель). Есть его противоположность — сайленсер, он подавляет работу гена. Есть пограничные элементы — инсуляторы. Кстати, информация не может бесконечно считываться, она должна где-то закончиться, и для этого есть свой элемент, который все останавливает — терминатор.

Пока совершенно непонятно, как регуляторный элемент вычисляет свой ген, откуда он знает, с кем ему сотрудничать. Почему регуляторный элемент, который в теории может влиять на работу ста генов, в геномном контексте влияет только на один-два? Никто не знает ответ. Мы как раз пытаемся это разгадать. Поэтому у нас лаборатория ориентирована в основном на фундаментальную науку, мы не ищем лекарство от рака. Но когда-нибудь, надеюсь, наши разработки помогут решать многие социальные проблемы.

У нас есть опыт выращивания трансгенных мух-дрозофил, мышей. Если в дрозофиле есть какой-то интересный ген, мы можем его немного изменить, на его основе получить трансгенный организм. Звучит страшно, но это используется в медицине. И наша лаборатория одна из сильнейших в этом направлении. Еще очень много таких опытов проводится в США.

• 
• 
• 
• 

Если мы что-то меняем, чтобы узнать, как оно работает — это одна задача. Если хотим поменять, чтобы заняться евгеникой, улучшать природу чего-то — совсем другая. Когда Сахаров создавал водородную бомбу, он это делал не для того, чтобы уничтожить человечество. Это такой очень важный этический вопрос, к которому нужно периодически обращаться.

У нас такая наука — не всегда видно то, что исследуешь. Если нужно просто посмотреть клетку, регуляторные молекулы красим светящимися веществами. И смотрим в флюоресцентный микроскоп. Есть косвенные методики, есть модельные системы. Наша лаборатория работает с клетками высших эукариот — это все, что лучше дрожжей: насекомые, растения, млекопитающие, мы с вами. И у нас очень много общего в геноме. Больше того, многие вещи схожи с низшими эукариотами, то есть с дрожжами.

В лаборатории есть культуры клеток млекопитающих. Есть модельные организмы — дрозофилы и мыши. Если нам требуется что-то экзотическое — а бывает, что нужны какие-то мутации, штаммы — заказываем из-за границы. Здесь мы сталкиваемся с нашей замечательной таможней, которая ничего этого не пропускает. Образцы перевозят в сухом льду, иногда в жидком азоте. За время ожидания в аэропорту жидкий азот испаряется, сухой лед тоже, весь материал умирает. Бывает, что на таможне арестовывают живых дрозофил, которые имеют мутации в каких-то генах. Пока мы подписываем бумажки, что эта муха не представляет угрозы сельскому хозяйству РФ, она благополучно умирает.

Именно поэтому проще проводить некоторые эксперименты за границей. У нас там есть коллабораторы — коллективы зарубежных ученых, которые работают по смежным тематикам. Часто сотрудничаем с немцами: договариваемся о тех экспериментах, которые, к сожалению, неосуществимы в России. Иногда нет приборов, иногда не отработаны методы, которые нас интересуют.

Когда я еще училась на биофаке, я серьезно была настроена ехать в аспирантуру за границу. На пятом курсе поняла, что меня не очень-то и тянет. Хотя много серьезных аргументов: там хорошая инфраструктура, нет процесса ожидания, сильные научные центры. Наше направление очень популярно в мире. В России меньше десятка лабораторий, которые занимаются примерно тем же. Сейчас я часто езжу на разные международные конференции. В этом году была в Греции на конференции, посвященной структуре хроматина. В прошлом году летала в Австралию.

Если ты хочешь, чтобы твоя работа читалась — ее нужно не просто возить на конференции, а еще и хорошо публиковать — желательно в иностранных изданиях, потому что у нас почти нет рейтинговых научных журналов. А те, что есть, никто не читает. Есть работы, которые наступают кому-то на любимую мозоль. У редакторов, рецензентов свои убеждения, и они с большой неохотой печатают то, что противоречит их взглядам. Когда редактор первоначально выбирает статью, он чаще всего смотрит не на ее начинку, не на качество исследования, а на ключевые слова. Популярны они или нет? Будут ли их искать в интернете? Будут ли цитировать журнал? Дальнейшая проверка — статью читают ревьюеры, специалисты в данной области. Тут уже лотерея. Если текст попадет к ученым из другого лагеря, точно зарубят.