1 декабря в прокат вышел документальный фильм «Ходорковский» немецкого режиссера Кирилла Туши. В канун выборов кинотеатры отказываются прокатывать фильм, а редакции не ставят интервью с его создателями. «Теории и практики» поговорили с режиссером и продюсером фильма о том, зачем им все это было нужно.

— Почему Ходорковский?

— Почему нет?

— В России огромное количество политзаключенных, он просто самый известный. Вы могли бы взять менее очевидную историю.

— Но я не сидел и не думал: «А не сделать ли мне фильм о политзаключенном? Про кого бы снять?» Если бы я думал так, наверное, я задался бы тем же вопросом, что и вы сейчас. Меня без конца спрашивают: «Почему вы не сделали фильм про Лебедева?» или «Почему не Алексанян?» Я отвечаю: конечно, каждая из этих историй заслуживает того, чтобы ее рассказали — только тогда я снимал бы не фильм, а сериал. Или издал бы политический листок. Что меня зацепило в истории Михаила Ходорковского — это контрасты. Фантастические контрасты в фантастических размеров стране. Андрей Некрасов, кстати, хотел сделать то, о чем вы говорите — снять фильм про двух заключенных, известного Ходорковского и еще одного неизвестного. Но что-то там не сложилось.

— О Ходорковском снято четыре короткометражки и два документальных фильма. Особенно известен «Власть» Кэтрин Коллинз, вы его видели?

— Видел все, кроме как раз Коллинз. Знаю, что его критиковали за наивность, да и меня критикуют за то же самое. Возможно эти контрасты, о которых я говорю, не кажутся вам такими противоречивыми, но для европейцев то, что у вас происходит — это очень странно. Некогда самый богатый человек в стране, Ходорковский родился в крошечной квартире на ВДНХ, в семье простых инженеров-химиков завода «Калибр» — такие контрасты, по-моему, заманчивы для киноистории.

— Когда и где вы начали снимать?

— Это рассказано в фильме — в 2005-м году, на фестивале «Дух огня» в

Ханты-Мансийске. Сначала снимали не понимая, что будем делать кино. Просто дурачились. В Ханты-Мансийск приехал мой друг, работавший оператором на моем предыдущем фильме, у него была с собой мини HD. Снимали наши ночные тусовки. Потом где-то услышали, что фестиваль раньше финансировался ЮКОСом, и все было богато, не так, как сейчас. А сейчас владелец ЮКОСа почему-то сидит, а почему — никто толком не знает. Стало интересно выяснить, разобраться.

— Фильм начинается с того, что трое людей стоят в снегу и говорят, что Ходорковский «украл много денег у России». Для чего такое начало?

— Я же снимал историю своего знакомства с Ходорковским. Это было первое, что я услышал о нем. Вы даже не представляете сколько людей, с которыми я сталкивался, говорили: «Он вор, он должен сидеть в тюрьме». Мне хотелось начать фильм с собирательного образа таких людей. С этими я познакомился в Карелии. Видели бы вы, в каких нечеловеческих условиях они существуют. Один работает истопником в сумасшедшем доме. Там же и спит, в кочегарке. Ест с собаками. И вот его спроси — он ответит, что в стране все в порядке и воры сидят в тюрьме.

— Для кого снят ваш фильм? Для западного зрителя, ничего не знающего о Ходорковском?

— Почему вы так решили?

— По многим причинам. Например, потому, что вы показали полусумасшедших митингующих старух. А ведь Ходорковского поддерживает очень много молодых людей.

— Ну, я же про свой опыт рассказываю. Я видел именно старух. И они не показались мне полусумасшедшими, наоборот: я хотел сказать, что самые отважные люди в России — это старики, помнящие сталинские времена, и им ничего не страшно. В общежитии Пушкинского института я спрашивал молодежь: почему вы не идете на марш несогласных? Они ответили: «Туда идут те, кому Каспаров платит, потому, что хочет президентом стать». На «Ходорковских чтениях» большинство публики — пожилые люди. Хотя, время меняется: надеюсь, сейчас молодежь проснется. Мне приятно, что вы это заметили, про стариков — значит, удалась провокация. Может, вам обидно станет и вы с друзьями на следующий митинг пойдете.

— Знакомые политические журналисты сказали мне, что фильм не сообщил им никакой новой информации.

— Нет?

— Они назвали его ликбезом для западной публики.

— Ну, в первую очередь это был ликбез для меня — о моем пути, о Ходорковском в моей жизни. Что до публики, я все-таки, рассчитывал получить обе аудитории. Я понимал, что для немецкой публики этот фильм будет стрессом, поскольку они ничего не знают, а русская может заскучать, поскольку, наоборот, знает много. Но я попытался найти компромисс. А если русские журналисты упрекают меня в недостатке фактов — что ж, это небольшой документальный фильм, я не мог вместить туда все слухи. Например, что Волошин и Абрамович подставили Ходорковского. Или о том, кто убил мэра Петухова: Невзлин дал мне аффидевит Литвиненко, где тот указал на двух КГБшников, заплативших пятьдесят тысяч долларов наемному убийце. Я слышал столько всего — но у меня нет доказательств по каждому из фактов, это непроверенная информация, и я не мог ее включить. Я бы очень хотел заняться расследованием, но тогда бы не снял кино.

— В чем, помимо изложения известных событий, главная мысль фильма?

— Если вы этого не увидели, значит, у меня фильма не получилось. Мысль, принципиально важная для меня — показать, как меняется человек. И мое собственное отношение — как оно изменилось за эти пять лет.

— Вы сначала хотели снимать игровое кино?

— Хотел. Это должен был быть китч. Хотелось напустить «достоевщины», исследовать темные уголки русской души. А потом, когда вник в тему, решил, что китч неуместен, и пусть это лучше будет авторский документальный фильм. Некоторые голливудские студии предлагали мне поддержать меня. Я прочитал несколько сценариев. Потом посмотрел фильм Лунгина «Олигарх», о Березовском, про олигарха с красивым телом. И решил воздержаться. Единственной альтернативой документальному кино мог бы стать сорокасерийный сериал о Ходорковском.

— Но для сериала понадобилось бы гораздо больше времени и денег. Зачем нужна была анимация?

— На случай, если я так и не увижу Ходорковского. А еще чтобы восполнить пробелы: например, мы нашли пилота самолета, в котором арестовывали Ходорковского, и он сказал «я столько всего вам расскажу», но потом отказался. Ну и еще для того, чтобы в фильме, состоящем из информации и разговоров, было немного воздуха, перерыв в работе мозгов, расслабление.

— Мне очень понравился озирающийся подозрительный Путин — он там на Сталина похож.

— На Сталина? Ну, вы меня порадовали. Я боялся, что он будет на Ходорковского похож. Что их перепутают.

— Инна Ходорковская отказалась участвовать?

— Я пытался уговорить ее четыре года. Инна — непубличный человек. А я, к сожалению, слишком деликатный местами. Есть у меня есть такая черта характера, наверное, не лучшая для режиссера — робость. Когда я собирался звонить Марине Филипповне Ходорковской, мои русские друзья сказали, что нужно напрашиваться на постой на две недели. Так и говорить: «можно я поживу с вами недельки две-три, так будет лучше для дела?». Я не отважился. В итоге мы снимали ее пять часов, Марина Филипповна была больна гриппом, но снималась до тех пор, пока мы не остановились. А Инна — и правда ужасно жаль, что мы не добились ее согласия.

— Расскажите о ваших русских корнях.

— Есть романтичная семейная легенда. Пра-прадед матери был выходцем из России, из Твери. Был купцом и уехал в Берлин после революции. Его фамилия была Эпштейн. Предок с другой стороны — Роберт Сангали, владелец чугунного завода в Петербурге. Там до сих пор есть фабрика. Он сделал первую ванну для царя. Имя Сангали в Петербурге до сих пор помнят — существует даже фонтан Сангали, названный в его честь.

— В итоге вам удалось встретиться с Ходорковским в Хамовническом суде. И сделать интервью в обход многих российских медиа.

Елена Дорден-Смит: Мы действовали наудачу. Пришли в зал суда, сели, стали ждать. Карина Москаленко посоветовала подойти к судье и спросить разрешения. Мы подошли к Данилкину: «Хотим взять интервью у Михаила Борисовича». Данилкин: «Невозможно. Никакого общения с журналистами! Мы обьяснили: «Мы — не журналисты, мы кино снимаем». Он попросил запрос в письменном виде. Утром мы передали запрос и вскоре к нам спустился адвокат, Вадим Клювгант: «У вас есть десять минут».

Потом многие спрашивали: «Как вам это удалось?». Я отвечала: «Я взяла интервью потому, что попыталась. Если не пытаться — ничего и не получится». В общем, наш пример вдохновил многих, они стали добиваться своего, и некоторые добились — «Новая газета», в конце концов, получила интервью. Так что никакой специальной протекции или поддержки у нас не было. Божий промысел.

— Если бы интервью не удалось взять, вы бы закончили фильм?

Елена Дорден-Смит: Нет. Мы с Кириллом это обсуждали, И решили, что будем ждать. Нам нельзя было без этой встречи: это же его Одиссея, его путь к герою. Снимал бы до сих пор.

— Что будете делать дальше?

— Отдыхать. А потом — думаю, все-таки про сериал о Ходорковском. Слишком много материала осталось. И еще очень хочу сделать фильм про Ассанжа — это еще один мой герой.