Юра Стефанов сравнивает геном с глянцевым журналом, работает в студии, которая создает изображения вирусов, и считает, что фундаментальная наука и коммерческий успех лежат в разных областях — новый герой в рубрике «Молодые ученые».

Где учился: Биологический факультет МГУ, кафедра генетики (2006 год); аспирантура Института молекулярной биологии им. Энгельгардта.

Что изучает: полиморфизм и микроэволюцию ретротранспозонов дрозофилы.

Особые приметы: увлекается кулинарией, плаванием, видеодизайном и капоэйрой.

В 9 классе я подумал, что хочу заниматься биологией, потому что это самая прикольная из наук. Мне, в частности, нравились всякие биологические молекулы: все, что касается ДНК, белков и того, как они организованы. Я решил, что надо в этом поподробнее разобраться, и стал разбираться. До сих пор вот разбираюсь.

Большинство моих одногруппников занимается наукой, некоторые — околонаучными вещами: продают крутое оборудование, лекарства. Для этого ты все равно должен обладать биологическими знаниями, а зачастую даже и опытом лабораторной работы.

Я пошел в генетику, мне было это интересно. Сейчас я понимаю, что, наверное, стоило пойти на вирусологию — это то, чем я сейчас занимаюсь наиболее плотно. Но, конечно же, ни о чем не жалею. У нас были отличные и интересные преподаватели — народ подобрался очень хороший. Потом я закончил аспирантуру и защитил диссертацию, она была посвящена изучению того, каким образом один ретротранспазон у одной линии дрозофилы связан с определенной мутацией. Плюс я пытался описать, как он сильно размножился и как его копий стало сильно больше.

Все эти годы с института я работаю в одной лаборатории, занимаюсь этой темой. Ретротранспазоны — это так называемые мобильные генетические элементы. Вот бывают гены, которые кодируют белки, и они вот сидят в геноме на одном месте и никуда не двигаются. А мобильные элементы — это два, три гена вместе, которые окружены какими-то границами. И вот эти три гена вместе могут — бац — переместиться в другую область генома, либо скопировать себя и вставить в другую область. Это может вызывать массу последствий: мутации, геномные перестройки. В принципе, это очень любопытная штука, мне очень нравится сама идея того, что геном — это некий набор хитро зашифрованных текстов, и далеко не все тексты имеют смысл. Часть из них — просто мусор. Это как глянцевый журнал — ты можешь найти что-то значимое, но большая часть — это полная шелуха. В этой аналогии мобильный элемент — это реклама, как баннер на сайте. Он не имеет отношения к делу, но несет какую-то информацию.

Еще эти штуки интересны тем, что эволюционно они связаны с вирусами. Если мобильные элементы перемещаются внутри одного генома, то вирусы свой генетический материал могут перемещать между различными организмами. Те мобильные элементы у мухи, которыми занимается наша лаборатория, по своей структуре напоминают ВИЧ. Все это является компонентами одной эволюционной сети. И мы это изучаем.

Глобальная цель этого исследования — расширить представление об эволюции вирусов. В основном, потребителем того научного продукта, который мы делаем, являются другие ученые. То знание, которые мы приобретаем, может быть полезно людям, которые изучают строение генома или эволюцию вирусов. Это знание ради знания, оно не имеет непосредственного выхода на практические цели. В потенциале это может дать возможность управлять вирусом. Чем больше ты знаешь о каком бы то ни было объекте, тем лучше ты понимаешь его работу и то, как ты можешь на нее влиять. В науке все очень сильно взаимосвязано, ты никогда не знаешь, какая информация к чему может впоследствии привести.

В моем идеальном мире я буду заниматься наукой как неким хобби. Именно потому, что вещами, которые непосредственно мне интересны, можно заниматься, даже не вставая из-за компьютера. Это то, что можно исследовать информационными методами. Лично мне интересно понять, по какому пути шла эволюция элементов, которыми я занимаюсь. Мне интересно прослеживать цепочки. Как, например, 5 миллионов лет назад у таких-то мух появилась такая-то последовательность, а у других — другая. И вот они здесь разделились. Потом одни приобрели такую-то особенность, какое-то преимущество и распространились. С чем это связано? Я хотел бы это знать.

Политенные хромосомы дрозофилы, окрашенные флуо...

Политенные хромосомы дрозофилы, окрашенные флуоресцентным красителем.

Студия Visual Science — это другая часть моей работы, которая мне чертовски интересна. Это не исследовательская задача: мы не выдвигаем гипотез и не ставим эксперименты, чтобы их подтвердить, но количество интересной информации, с которой приходится работать, поражает воображение. Мы, среди прочего, создаем максимально точные и достоверные модели сложных надмолекулярных структур. Таких, как, например, вирусы. Тут загвоздка в том, что эти объекты невозможно увидеть и рассмотреть с разных сторон в высоком разрешении. Такая модель создается по кусочкам, как пазл. На основе тех данных, которые есть в научной литературе, мы создаем сначала отдельные модели белков и других молекул, которые входят в состав вируса, а потом собираем все воедино.

Моя задача в этом процессе заключается в том, чтобы доступную на момент работы научную информацию собрать, систематизировать и проверить. Часто приходится консультироваться с видными мировыми спецами по тем или иным вопросам. Например, чтобы выяснить, какой публикации больше верить, или просто услышать авторитетное мнение. За несколько месяцев все равно не начнешь разбираться в вопросе лучше, чем какой-нибудь дядечка, у которого целая лаборатория этим занимается с десяток лет.

Сами модели на основе данных создает команда из моделлеров, дизайнеров и визуализаторов, часть из которых тоже биологи, к слову. Мне результат доставляет огромное удовольствие. Он дает очевидный и красивый ответ на вопрос, как выглядит та или иная структура. По крайней мере, что науке известно на тему того, как она выглядит.

В России полно классных специалистов, есть толковые лаборатории, есть много хороших преподавателей в вузах. Но, к сожалению, нет адекватной среды, чтобы это оптимально работало. Потому что для того, чтобы наука в отдельно взятом месте развивалась, нужно довольно много условий. Нужна инфраструктура, которая обеспечивала бы ученому как можно более свободный доступ к приборам, реактивам, литературе, конференциям и общению со специалистами в своей теме.

Условно какая-нибудь американская конференция по видной тематике может собрать людей, из которых наберется с десяток нобелевских лауреатов. В России недостаточно людей, которые могли бы вокруг себя организовывать научные школы, лаборатории. А те, кто мог бы добиваться шикарных результатов, едут в западные лаборатории. Их легко можно понять.

Вообще, фундаментальная наука и коммерческий успех лежат в разных областях. Но если твоя группа успешно работает над интересным проектом, ты можешь претендовать на клевые гранты, международные и российские. Есть какое-то количество ученых, у которых есть лаборатории и связи одновременно и в Америке, и России — они в состоянии привлекать талантливых ребят и давать им возможности.