Винсент Ван Гог, Автопортрет, 1889

Винсент Ван Гог, Автопортрет, 1889

Пока в обществе трансформируется и фактически исчезает традиционный эпистолярный жанр, T&P вспоминают его важнейшие образцы: от философских записок Вячеслава Иванова до откровенной корреспонденции Уильяма Берроуза.

«Письма» Мадам де Севинье


Любимая книга бабушки Марселя Пруста и важнейшее для всей истории французской литературы произведение — «Письма» Мадам де Севинье — не издавалось на русском языке с 1903 года. В небольшом томике собраны избранные письма баронессы к разным адресатам, но, в первую очередь, к ее любимой дочери — Франсуазе де Севинье. Когда она была выдана замуж за графа де Гриньяра, наместника короля в Лангедоке и Провансе, мадам де Севинье принялась за сочинительство писем к дочери, без которого с тех пор не проводила практически ни дня. В переписке упоминается обо всех важнейших исторических и культурных событиях Франции второй половины XVII века: персонажи ее писем — это и король, и его придворные, и писатели, и политические деятели.
«Я удивляюсь всегда честности господ почтальонов, беспрестанно находящихся в дороге только для того, чтобы отвозить и привозить наши письма. Нет дня, чтобы они не привезли вам или мне по письму. Они ходят всюду и всегда. <...> Я часто хотела письменно выразить им мою признательность; и я бы это давно сделала, если бы не Паскаль. Я прочла у него главу, в которой он пишет, что и они, может быть, столько же благодарны мне за то, что я пишу, насколько я благодарна им за то, что они отвозят мои письма». (из письма Госпоже де Гриньян от 12 июля 1671 года)

«Письма к друзьям» и «Письма к брату Тео» Винсента Ван Гога


Винсент Ван Гог оставил, пожалуй, самое известное эпистолярное наследие художника. Многолетняя переписка художника с родным братом Тео и другими адресатами, среди которых его известнейшие современники, неоднократно издавалась на многих языках. В этом году издательство «Азбука-классика» выпустило подборку писем Ван Гога к друзьям, годом ранее — более обширное собрание писем к брату Тео, безусловно, самому важному человеку в жизни художника, проделавшего путь от торговца картинами и проповедника до одного из ключевых представителей постимпрессионистской живописи. Письма Ван Гога, оказавшегося еще и неплохим литератором, помогают развеять множество ложных мифов о его персоне, сложившихся в массовом сознании: это не сумасшедший самоучка, прославившийся тем, что отрезал себе ухо, а образованнейший и тонкий человек, остроумный и вдумчивый критик и, наконец, незаурядный мыслитель.
«Я написал свой автопортрет в пепельных тонах. Пепельный цвет, получившийся в результате смешения веронеза с французским суриком, на фоне бледного веронеза образует единое целое с коричневато-красной одеждой. Утрируя свою личность, я стремился придать ей характер бонзы, простодушного почитателя вечного Будды. Портрет дался мне нелегко, и мне еще придется его переделать, если я хочу успешно воплотить свой замысел. Мне предстоит еще долго избавляться от отупляющих условностей нашего цивилизованного мира, прежде чем я отыщу более удачную модель для более удачной картины...» (из письма Полю Гогену от 1888 года)

«Письма к Фелиции и другая корреспонденция» Франца Кафки


Франц Кафка, если и известный кому-то в начале 1910-х годов, то, вероятнее всего, как чиновник из страхового ведомства, а не один из ключевых немецких писателей XX века, однажды на одном дружеском ужине у господина Брода познакомился с некой Фелицией Бауэр, проживавшей в Берлине. После этого он раздобыл ее адрес, и началась их многолетняя драматическая переписка. Письма Кафки к Фелиции — к девушке, с которой он дважды разрывал помолвку и которая так и не стала его женой — это фактически своеобразное продолжение его болезненных, пугающих и зачаровывающих дневников. Кафка предельно откровенен со своей адресаткой и призывает ее к тому же, ведь эта переписка была для них основным выражением многолетней любви, состоящей, помимо этих писем, лишь из крайне скупых и редких встреч.
«В сущности, вся моя жизнь издавна состояла и состоит из попыток писательства, в большинстве своем неудачных. Но не будь этих попыток, я бы давно опустился и стал мусором, достойным лишь веника и совка. Беда в том, что силы мои для этих поползновений с самого начала были слишком малы, и так уж само собой вышло, хоть я долго этого не осознавал, что ради дела, представлявшегося мне главной жизненной целью, мне пришлось отказывать себе и беречь себя чуть ли не во всем остальном». (из письма к Фелиции от 1 ноября 1912 года)

«Переписка из двух углов» Михаила Гершензона и Вячеслава Иванова


В июне 1920 года поэт и переводчик Вячеслав Иванов и историк Михаил Гершензон оказались соседями по комнате в Московской здравнице для работников науки и культуры. И между ними завязалась, наверное, самая известная философская переписка, получившая впоследствии название «Переписка из двух углов» и впервые опубликованная уже год спустя. Всего из одного угла комнаты в другой было отправлено двенадцать писем, первое из которых — написанное Вячеславом Ивановым — начиналось так: «Знаю, дорогой друг мой и сосед по углу нашей общей комнаты, что вы усомнились в личном бессмертии и в личном Боге». Диалог, переросший в спор о культуре и ее ценностях, кризис которых наметился в начале XX века, стал одним из важнейших образцов русской философско-религиозной мысли.
«Наша случайно начавшаяся переписка из угла в угол начинает меня занимать. Вы помните: в мое отсутствие вы написали мне первое письмо и, уходя, оставили его на моем столе; и я отвечал вам на него, когда вас не было дома. Теперь я пишу при вас, пока вы в тихом раздумьи силитесь мыслью разгладить жесткие вековые складки Дантовых терцин, чтобы затем, глядя на образец, лепить в русском стихе их подобие. Пишу, потому что так полнее скажется, так и раздельнее воспримется мысль, как звук среди тишины. А после обеда мы ляжем каждый на свою кровать, вы с листом, я с маленькой книжкой в кожаном переплете, и вы станете читать мне ваш перевод «Чистилища» — плод утреннего труда, а я буду сверять и спорить». (Гершензон — Вячеславу Иванову)

«Письма» Уильяма Берроуза


Один из главных американский литературных битников — Уильям Берроуз — написал не только много романов, статей и рассказов, но и, само собой разумеется, писем, не менее важных для понимания этого автора. Первое издание эпистолярного наследия Берроуза на русском языке вышло в прошлом году: в нем напечатаны избранные письма к его ближайшим друзьям, любовникам и литературным единомышленникам. Особую ценность представляют, конечно, письма к Аллену Гинзбергу и Джеку Керуаку, которым он писал часто и много из всех своих поездок и путешествий, вынужденных и добровольных. Откровенные и часто грубые письма Берроуза, тем не менее, представляют собой иногда совершенные образцы литературных жанров. И раскрывают, конечно, многие подробности долгой — скандальной и трагичной — жизни Берроуза.
«Я и еще шестеро индейцев уселись в кружок на опушке джунглей, возле хижины колдуна (я хорошенько намазался цитронеллой). Пили яхе, или айяваска, как зовут его местные. Хранили молчание. Наступило ощущение ясности, безмятежной мудрости, и было в кайф просто сидеть на земле. Продолжение прихода описать невозможно. Меня словно одержал голубой дух. Точнее, пурпурно-голубой. Тело наполнилось голубым веществом, я видел узоры, характерные для острова Пасхи или народа маори. А еще древнее лицо, оно ухмылялось... Захотелось секса, секса... с женщиной!» (из письма Аллену Гинзбергу от 18 июня 1953 года)