Как может музей помочь рыбакам, если рыба вдруг перестала ловиться, и на что Германии стоит потратить 20 миллиардов евро? «Теории и практики» публикуют перевод интервью с немецким ботаником Йоханнесом Фогелем, возглавившим в феврале этого года Музей естествознания в Берлине.

— До этого вы семь лет проработали в британском Музее естествознания, одном из самых известных музеев мира. Скажите, когда все начали равняться на Лондон?

— Сегодня Лондон в музейном плане — наверное, и правда самый современный город на земле. Но в начале XX века равняться на него, скажу вам честно, не стоило. По легенде, помимо тех, кто собирал в Музее естествознания скелеты и растения, был там один человек, который раскладывал по кучкам веревочки от приходящих посылок. У него было несколько ящиков с этими веревками — про запас. В одном были пятиметровые, в другом трехметровые, а на последнем ящике было написано: «Слишком короткие, чтобы использовать еще раз». Если человек всю жизнь только и делает, что собирает и систематизирует, результат не всегда обременен смыслом.

— Считается, что как раз кропотливая работа по систематизации знаний — одно из главных достоинств коллекционирования.

— Вы правы. Если сейчас кто-то ворвется к нам в музей и переклеит все таблички с описаниями животных, пиши пропало. Как кураторам, нам постоянно приходится бороться с энтропией.

— В награду за это вы и получаете порядок.

— Но это не порядок ради порядка. Здесь главный вопрос, оказывается ли полезной для чего-то такая систематизация или нет.

— Вы обозначили четыре главных направления, которые будут определять курс развития музея в ближайшее время: изменение климата на нашей планете, обеспечение людей в странах третьего мира водой и продуктами питания, утверждение социальной справедливости и сохранение биоразнообразия на земле. Не могли бы вы пояснить ваш выбор?

— Все эти темы довольно сильно связаны между собой. Мы пьем пиво, носим одежду из хлопка, принимаем медикаменты растительного происхождения, а о том, как стоило бы распределить все эти продукты, говорит концепция социальной справедливости. Понятно, что биоразнообразие играет в этом процессе не последнюю роль.

— Но наверняка любой политик спросит у вас, зачем для доказательства важности сохранения биоразнообразия нужно выставлять в музее столько скелетов и чучел?

— Ответ очень простой: мы можем сохранить биоразнообразие на земле, только когда будем располагать его полным архивом, доступным каждому.

— Звучит очень патетически.

— И весьма полезно на практике. Долгое время коллекциями делились лишь профессионалы из смежных областей, и обмен осуществлялся в основном по принципу: если ты покажешь мне своих жуков, так уж и быть, я тоже покажу тебе своих. Очевидно, что в наши дни подобный подход никуда не годится. Знания должны быть доступны как ученым, исследующим последствия глобального потепления, так и бабушкам, которые пытаются разобраться, что это за новый зверь хозяйствует в их саду. Не надо забывать, музей — это общественный институт, и он должен быть готов к диалогу с самыми разными представителями общества.

— Патетики в вашей речи становится еще больше.

— Нет, это не пустые слова. Музей — единственное место, которое по определению находится на пересечении научного мира и общественности в самом широком смысле. Как мы знаем, в университетских лабораториях занимаются наукой, но сами ученые редко транслируют свои достижения во внешний мир. Средства массовой информации, наоборот, могут отличным образом транслировать знания, но не занимаются наукой. Музей — это их синтез.

— Давайте поговорим конкретнее о Музее естествознания в Берлине, который вы возглавляете с недавнего времени. В здании широченные парадные лестницы, свидетельствующие о том, что первоначально планировалось разрешить доступ посетителям во все собрания. Незадолго до открытия музея в 1889 году было принято решение все-таки разделить его коллекцию на открытую, доступную широкой публике, и закрытую, предназначенную сугубо для научных целей. В 2010-м, после реставрации разрушенного во время войны восточного крыла здания, одна из частей научной коллекция была представлена зрителям в первый раз. Чего нам ждать в будущем?

— Мы видим, что музеи во всем мире сегодня переосмысляют соотношение внешнего и внутреннего, и Берлин не исключение. Надеюсь, эти перемены позволят нам в будущем вести диалог с посетителями на новом уровне, но анонсировать какие-то конкретные открытия я пока не могу.

— Кстати, какого рода диалог с посетителями вы имеете в виду?

— Я верю, что музей может просто помогать людям находить ответы на их вопросы. Например, в Великобритании есть культ ловли рыбы нахлыстом. Но в какой-то момент рыбаки почти перестали приносить домой улов. Чиновники успокаивали их и говорили, что по показателям проверок ничего не изменилось. На самом же деле в воду попали вредные вещества, которые сливала одна фирма, из-за них рыбы не могли прокормиться. Все это выяснили сотрудники нашего музея, к которым обратились рыбаки, и в итоге, к всеобщей радости, ситуацию удалось исправить.

— Но здесь вы касаетесь группы людей, которые и так неравнодушны к природе и все свободное время проводят с удочкой у воды. Как быть со всеми остальными?

— Для «всех остальных» можно делать очень разные проекты. Например, мы развернули информационную кампанию о важности деревьев для сохранения климата в одном из самых неблагополучных районов Лондона. Людей там в принципе волновало только одно: если мы посадим деревья, будут ли они закрывать солнце? Дай им волю, они бы их все давно вырубили. Конечно, мы отдаем себе отчет в том, что наши интересы не всегда совпадают с интересами большинства, но считаем важным информировать людей о проблемах окружающей среды, даже если у них уже сложились свои четкие представления обо всем на свете.

— А как придется измениться сотрудникам музея в Берлине, чтобы оказаться с вами в одной команде?

— Во-первых, мне очень повезло с сотрудниками! Но, как иногда бывает с учеными, некоторым из них легче справиться с проблемой в одиночку, чем сообща. Часто, получая образование, мы на деле приобретаем привычку постоянно показывать миру свою абсолютную автономность. Это сильно мешает — хотя, чего скрывать, когда-то я тоже хотел все делать сам. Может быть, пора уже об этом написать какую-нибудь менеджерскую книжку.

— Под заголовком «Эволюция менеджмента»?

— Лучше, наверное, все-таки «Руководство в ходе эволюции». Я действительно очень многому научился у тех сотрудников, которые меня жестко критиковали. Да и мнение жены тоже слушаю всегда с большим интересом.

Ботаник [Сара Дарвин](http://en.wikipedia.org/wiki/Sarah_Darwin) прославилась тем, что выиграла конкурс-эксперимент, доказывающий, что женский голос стимулирует рост растений. Томаты праправнучки Дарвина, читавшей растениям отрывки из работы своего знаменитого предка «О происхождении видов», в среднем, выросли на 5 см выше, чем растения, с которыми разговаривали мужчины.

— Ваша жена как никак — праправнучка Дарвина.

— Да, Сара занимается исследованиями томатов с Галапагосских островов — вдохновить могут не только зяблики из этих мест!

— До сих пор вы в основном говорили об общественной роли современного музея. А какие научные задачи стоят сегодня перед Берлином?

— За последние триста лет нам удалось не так уж много — мы знаем всего около 15% видов жизни на нашей планете. Если такая процветающая страна, как Германия, может выделить несколько миллиардов евро на исследование Хиггсовского бозона, почему она не может потратить еще 10—20 миллиардов, чтобы мы узнали оставшиеся 85% мира живой природы? Для моих детей это, скорее всего, окажется важнее, чем ответ на вопрос, существует ли Хиггсовкий бозон или нет.

— Почему именно в Германии должен быть составлен каталог всех видов жизни?

— У нас для этого есть научные, технические и финансовые возможности. Конечно, предстоит огромная работа — надо будет на всех континентах организовать свои подразделения, дать дополнительное образование исследователям. И немалые деньги, 20 миллиардов евро — но в европейском масштабе это те средства, которые за три месяца тратятся на одну Грецию.

— Этих денег хватит на создание всей сети?

— Их хватит также на строительство стеклянной фабрики (надеюсь, в этом вопросе удастся договориться о сотрудничестве с компанией Siemens) — где мы сможем исследовать наши открытия.

— Получается, естествознание в промышленных масштабах — как-то режет слух.

— Сейчас я объясню все по порядку. Представьте себе здание из стекла из стали. Внутри техника, которая уже давно существует, но пока не используется в исследовании биоразнообразия. В качестве примера я возьму пресловутый пересчет ножек у насекомых. С чего все начинается — где-то в тропическом лесу дерево обрабатывают специальным газом, все жучки, которые жили на нем, падают на землю, их собирают и передают в Берлин. Здесь уже робот берет каждого жучка и несет его к томографу, чтобы получить 3D модель. Параллельно проводится анализ ткани для выявления ДНК. По всем этим показателям компьютерная система сразу сможет определить, известен ли нам уже этот вид. Если нет — он отправится на дальнейшее исследование в лабораторию.

— В чем выигрыш?

— Тем, кто занимается таксономией, не всегда удается быстро определить, какие виды им уже знакомы, а какие — нет. Чтобы специалисты перестали тратить время впустую, мы доверим эту часть работы компьютеру. А сама фабрика станет филиалом музея — посетители смогут видеть, как проходит процесс современных исследований. Надеюсь, что в будущем сама техника станет миниатюрнее, так что подобный музей сможет уместиться на четырех колесах, что, в свою очередь, позволит нам открыть такие станции по всему миру. Конечно, с логотипом берлинского музея!