Чем фейсбук похож на самиздат? Как социальные сети изменили профессию журналиста? Почему мы не верим телевизору, не читаем газет по утрам и так много спорим о политике в интернете? В Digital October поговорили о новых медиа и едва не похоронили старые.

  • Юрий Сапрыкин,
    шеф-редактор компании «Афиша-Рамблер»
  • Дэвид Карр,
    журналист New York Times, ведет колонку о СМИ
  • Михаил Идов,
    писатель, главный редактор GQ
  • Сергей Кузнецов,
    владелец агентства SKCG
  • Максим Кашулинский,
    генеральный директор Slon.ru

Юрий Сапрыкин: Ходят легенды, что согласование какого-то очередного митинга в мэрии состоялосьпосле того, как чиновникам дали почитать пост Варвары Туровой, владелицы клуба «Мастерская», которая очень эмоционально призывала всех не дожидаться согласования и идти куда-то биться с ОМОНом. И у этого поста было, там, около 700 перепостов. Сейчас мы сами оказываем непосредственное влияние на события. И одновременно фиксируем и пишем историю. Страшно увлекательный процесс. Вопрос ко всем присутствующим: как изменилась работа журналиста за последние лет пять?

Максим Кашулинский: Я начну с короткого впечатления от просмотра фильма «Первая полоса: внутри New York Times»). Он начинается с классической сцены из типографии, где стоят огромные рулоны бумаги, где печатаются тысячи газет, которые уходят куда-то за горизонт. Конечно же, такую сцену я видел на экране сотни раз. Но впервые в жизни я себя поймал на мысли, что тут происходит что-то довольно бессмысленное. Те замечательные статьи, которые пишут сотрудники New York Times, статьи, которые можно прочитать в смартфоне, на айпаде или компьютере, зачем-то еще печатают на бумаге. Я не хочу брать на себя роль пророка, но мне кажется, это ощущение постепенно будет овладевать все большим количеством людей.

В фильме показывали ньюсрум New York Times, и, по-моему, люди курили прямо у себя на рабочем месте. Это мне показалось странным. Наверное, моему сыну будет казаться странным, что в таком масштабе печатались газеты. Если когда-то я начинал свой день с того, что прочитывал две газеты — «Ведомости» и «Коммерсант» — то сейчас я полностью переключился на фейсбук и твиттер. Если что-то интересное для меня опубликовано в ведущем СМИ, то, скорее всего, мои друзья это уже запостили и даже, может, сопроводили каким-то интересным комментарием. Я вижу, как меняется работа журналистов и, если честно, уже не могу представить, что журналист может работать без вовлечения в социальные медиа в той или иной форме. Все новые разработки, которые мы делаем на сайте, мы делаем с прицелом на то, как они будут выглядеть в социальных сетях.

Дэвид Карр: Прежде всего, о сцене из фильма, где печатают газеты. Я полностью согласен, это выглядит несколько архаично, но именно таким образом мы зарабатываем деньги. Мы выбрасываем бумагу, чтобы люди вернули нам ее в виде денег. Не хочу, чтобы вам показалось, что мы не участвуем в процессах новых медиа. У нас 40 миллионов подписчиков, 70 блогов. Социальные медиа, в которых мы сначала видели врагов, на самом деле оказались нашими союзниками. Каждые 4 секунды в твиттере появляются заголовки материалов New York Times. Если всего несколько лет назад моя работа заключалась в том, чтобы написать статью, сдать ее редактору и спокойно отправиться домой, то сейчас я работаю 24 часа в сутки. Я пишу статью, размещаю ее в блоге, постоянно комментирую все то, что присылают мне читатели.

Сергей Кузнецов: Где-то десять лет назад или, там, девять, или восемь, я решил, что я, пожалуй, перестану быть журналистом. Во-первых, потому что устал. Во-вторых, потому что уже были блоги, в которых можно было все прочитать. Я подумал, что если мне захочется написать про кино, я напишу в своем ЖЖ, и там прочтут те же какие-нибудь две, три, четыре тысячи человек. Деньги я в другом месте заработаю. И стал заниматься в интернете маркетинговым бизнесом, сделал агентство и спокойно считал, что я больше не журналист. До тех пор пока не выяснил, что я по-прежнему журналист. Потому что огромное количество крупных брендов строят свою политику на том, что они перестают быть просто брендами, а становятся вещателями и начинают выступать в качестве медиа. Есть такое СМИ, которое называется Nike — это такое вещание о спорте и мотивации, о том, как хорошо играть в футбол. Я даже не назову это корпоративным СМИ, это канал вещания, за которым стоит большой бренд. Все больше и больше людей становятся так или иначе связанными с журналистской работой. Люди рассказывают друг другу истории. Истории могут быть про кино, они могут быть про спорт, про политику. И с каждым годом оказывается все больше и больше инструментов, с помощью которых их можно рассказывать. Гражданская журналистика, социальные медиа, блоги, традиционные СМИ, маркетинговые вещи.

Михаил Идов: Был один из моих первых дней в редакции российского GQ. Умерла Уитни Хьюстон. Я заметил, что у нас на сайте нет ничего по этому поводу. Спросил, почему. Мне сказали, что это не формат. Мы про моду, про запонки! Мне кажется совершенно очевидным, что если весь мир об этом говорит, то вы находите на YouTube ее клипы, ставите их на сайт и включаетесь в диалог с социальными медиа. Если вы GQ, то, хорошо, вы находите фрагмент ее знаменитого диалога с Сержем Генсбуром на французском телевидении. Профиль издания оказывается скорее выбором тона, подхода к материалу. Грубо говоря, абсолютно все медиа теперь general interest.

Максим Кашулинский: Действительно, все размывается. Но остается некоторое конечное количество типов контента: есть новости, которые могут быть рассказаны в виде короткого сообщения в твиттере, а могут выглядеть как подробная проработанная новость агентства «Рейтерс». Есть истории: это может быть история Михаила Идова, описанная в журнале New York, или история какого-нибудь блогера о том, как он борется с жуликами и ворами. Есть такой тип контента, как мнение: оно может быть выражено в коротком твите или в развернутой колонке. Эти форматы по-прежнему существуют — они, мне кажется, будут существовать всегда. Читатель доверяет бренду: «Коммерсант» — это бренд, New York Magazine — это бренд, в какой-то степени Kermlin Russia — это тоже бренд. Если история рассказана источником без бренда, то важно то, как много источников, у которых есть бренд, эту историю процитировали.

Дэвид Карр: Вот что меня лично интересует: вы активно пользуетесь фейсбуком в России, при этом вы осознаете, что предоставляете весь контент в пользование иностранной американской компании и увеличиваете капиталы этих людей за счет своей информации?

Юрий Сапрыкин: Я, пожалуй, не каждый раз, когда захожу на фейсбук, думаю о том, что кидаю копеечку Цукербергу. Не так часто меня посещает эта мысль, если честно. Я и не против поделиться частью своих доходов с человеком, который придумал для меня такую удобную вещь.

Дэвид Карр: У меня 150 тысяч твитов, 350 тысяч подписчиков в твиттере. Но получается, что это не полностью мои твиты — они принадлежат компании, которая их распространяет. Я в какой-то степени чувствую себя крепостным твиттера.

Михаил Идов: Это как раз реакция журналиста старой школы, который думает, что ему принадлежит копирайт на информацию, которую он выкладывает. Он ждет какого-то возмещения за нее. И твиттер, и фейсбук построены на идее, что люди готовы платить за возможность выкладывать информацию. По меньшей мере, своим временем.

Сергей Кузнецов: Вообще, большинство писателей не живут на деньги от продажи книг — если не считать Стивена Кинга и Бориса Акунина. Но у них есть другие способы монетизации славы. Так же и журналисты: понятно, что Дэвид не будет брать со своих фолловеров по центу, но стоимость его контента очевидно увеличивается каждый раз, когда кто-то его ретвитит.

Дэвид Карр: Речь не о том, чтобы заработать деньги на этом, речь о хранении информации. Речь о том, что эта инфомация не принадлежит вам, она принадлежит корпорациям. Сегодня эта корпорация есть, а завтра ее нет.

Михаил Идов: Мне кажется, здесь переживать нечего. Если закроется фейсбук, будет Google+ или что-нибудь еще. Все что угодно может быть переконструировано под социальную сеть в течение 48 часов.

Сергей Кузнецов: При желании каждые написанные вами три фразы можно одним нажатием кнопки отправить в твиттер, фейсбук, контакт и чувстовать себя надежно защищенным. Эта информация уже не принадлежит Цукербергу. Разбежалась, как старый советский самиздат. Для этого и пишем.

Юрий Сапрыкин: Давайте поговорим о том, как социальные медиа меняют реальную жизнь. С одной стороны, собираются люди, которые могут договориться, на какую площадь они выйдут, с другой стороны, любой содержательный пункт повестки дня вызывает адский раздор, невозможно ни о чем договориться. Любое решение дает старт бесконечной, очень нервной и не самой продуктивной дискуссии. Как вам кажется, это специфика социальных медиа?

Сергей Кузнецов: У меня была четыре года назад одна теория (может, она неправильная, конечно). Дело в том, что структура социальных медиа — это штука, которую придумали в Америке. И эта струтура копирует американский тип гражданского общества, где способ самоопределения — это принадлежность к каким-либо кругам или субкультуре: ты определяешься по своим вкусам в кино, по сексуальной ориентации, по профессии. Таким образом, в России, а также, как мы узнали потом, в Египте и Тунисе, получили такую кальку с гражданского общества, в котором люди отлично организуются для решения маленьких проблем. Сначала решали локальные проблемы. Собирали деньги на благотворительность. Ну, а потом доигрались до того, что сейчас происходит.

Максим Кашулинский: Я добавлю по поводу особенностей русского фейсбука: первое — Россия варится в собственном соку, количество связей с пользователями из других стран низкое. Второе: у меня в ленте процентов 10 людей, которые живут за границей: Германии, Америке и так далее. Так вот, они почти никогда ничего не пишут. Когда в русском фейсбуке выступает Альфред Кох, ведутся ожесточенные споры, решаются судьбы страны букально — по моим ощущениям, это все-таки только местная особенность.

Михаил Идов: В некоторой степени потому, что здесь такие вещи не прорабатываются в более традиционных для этого местах.

Юрий Сапрыкин: В других странах фейсбук — не место для дискуссий!

Михаил Идов: Разумеется, для американца фейсбук — это скорее место для общения с семьей или друзьями. Российские пользователи используют фейсбук, как американцы — твиттер.

Дэвид Карр: Фейсбук — это медийный социум, а твиттер — социальное медиа. Фейсбук — это место, где вы узнаете, что ваша подружка на вас за что-то очень злится. А твиттер — это то, где вы узнаете, за что на вас злится весь мир.