В постоянной рубрике на T&P студенты, уехавшие учиться за границу, рассказывают о разнице в подходе к обучению и делятся впечатлениями от перемены обстановки. Катя Казбек окончила школу дизайна Parsons в Париже и Нью-Йорке, после чего поступила на писательскую программу Оксфорда, где под надзором профессоров пишет роман про гомосексуальные отношения.

Катя Казбек, 25 лет


— Где, чему ты учишься, как давно? Как так случилось, что именно здесь?

— С сентября учусь в Оксфордском университете в магистратуре по специальности «Литературное творчество». Это случилось совершенно случайно, как и все в моей жизни. Вообще писателем я хотела быть аж с восьми лет: писала триллер «Комната не для людей», а подростком вела блог в ЖЖ, в свое время довольно популярный. Меня посещали мысли поступить, например, в литинститут, но когда я окончила школу, пришлось пойти на компромисс с папой и получить бакалавриат по гарантирующей работу специальности «Дизайн и менеджмент» в школе дизайна Parsons в Нью-Йорке и Париже. Параллельно с этим, впрочем, я стала подрабатывать как фриланс-журналист. Папа прочитал мои статьи в журналах, понял, что я круто пишу и могу получать за это деньги, и перестал препятствовать творческому развитию. Тогда я переехала в Лондон, стала бегать в литературный кружок в Сэйнт-Мартинсе, а однажды утром проснулась и все поняла. Мне надо срочно поступить в Оксфорд или Кембридж, чтобы себе и всему миру доказать, на что я способна, и там под чутким надзором прекрасных педагогов наконец дописать свой роман. В Кембридже писательской программы не оказалось, и я устремилась в Оксфорд.

— Как выглядел процесс поступления?

— Надо было заполнить онлайн-форму, приложить к ней свое резюме, примеры работ — в моем случае — отрывки прозы, мотивационное письмо и рекомендательные письма. Ничего сложного. Потом было интервью. Вообще у иностранцев его берут по телефону. Но я же в Лондоне жила, меня вызвали. Вот это настоящее испытание. Пока говорили о моем творчестве, о любимой прозе, было замечательно. А потом меня спросили о любимых поэтах и драматургах — в этой программе очень сильный упор делается на то, чтобы освещать все жанры. И тут у меня сгорел внутренний винчестер. Конечно же, у меня есть любимые поэты, и драматургов я читаю, хотя и поменьше. Но от волнения забыла имена всех на свете. Выдумала с перепугу русского поэта Николая Алексеева, мол, люблю не могу. Настоящих же вспоминала, но по чайной ложке. Вышла оттуда совершенно несчастной, хоть топись в университетских каналах.

«Не верю в будущее русской литературы в том виде, в котором она есть. Слишком много всего надо менять. И я бы очень хотела для этого что-то делать, но сначала надо свою позицию утвердить»

У меня и так не очень высокая самооценка, а тут я сразу решила: что ж, в Оксфорд меня не возьмут. Но так как я немножко контрол-фрик, то заявки у меня были отправлены во все стоящие университеты Великобритании. Я стала выбирать менее амбициозный вариант. Решила ехать в Манчестер: там университет отличный, писательскую программу на тот момент возглавлял мой кумир Мартин Эмис, сменить его должен был Коллум Тойбин. Он в России неизвестен, но он очень крутой, один из главных гомосексуальных писателей в мире на данный момент, и так как у меня много персонажей-геев, идеальный для меня наставник. Я нашла квартиру в Манчестере, заплатила депозит, стала присматриваться к городу. Уже знала, где съесть за 7 фунтов греческий пир, где красивые витражи, где можно отравиться рыбой.

А потом бац, и из Оксфорда пишут, мол, Катя, поздравляем, вы зачислены. Ну, я подумала и решила, что Оксфорд — это Оксфорд. Депозит за квартиру, правда, мне не вернули, но я на это смотрю, как на неожиданно большую кучу монеток в фонтан — на удачу.

— Где ты сейчас живешь?

— Самое интересное выяснилось, когда я уже приняла решение ехать в Оксфорд. То есть, наверное, это и раньше можно было узнать, но я чертовски невнимательная. В общем, на этой программе люди в Оксфорде постоянно не живут. Приезжают на короткие отрезки времени и плотно занимаются. А все остальное время — сидят себе где угодно дома и пишут, в том числе задания. Этот курс длится два года, рассчитан на семь таких сессий, плюс промежуточные темы, типа общения с руководителями проектов и практики.

Я сначала думала все равно переехать в Оксфорд, но тоска по родителям и бойфренду замучила. Поэтому я приехала теперь в Москву и живу на даче с собакой. И правильно сделала, а то если бы пришлось быть вдали от Москвы, когда там начались оппозиционные волнения, я бы себе локти съела. Ну и пишется здесь просто замечательно. А в Оксфорде жилье входит в стоимость обучения: дают на срок учебного визита замечательную комнатку либо прямо в здании, где проходит учеба, либо через дорогу от него.

— Какие бонусы дает статус студента?

— Куча скидок, конечно, и в Англии, и по Европе. Но главное — ощущение, что я часть чего-то огромного, исторического и прекрасного. Осенью у нас была обязательная церемония посвящения в студенты. Мы ходили по Оксфорду в черных мантиях, туристы на нас глазели, как на процессию из Хогвартса. Было таинство в потрясающем Шелдонском театре: ну прямо Пьера Безухова посвящают в масонскую ложу. Потом я слегка приобщилась к колледжу. У меня St Catherine’s, который я выбрала наобум из-за совпадения со своим именем, один из самых новых, датского дизайна 60-х. В ином случае я бы там прямо и жила в общежитии, а тут хотя бы выпила шерри и пообедала с деканом — он прекрасный, просто древний греческий старик, который хвастается, как показал впервые Айрис Мердок комиксы про Тинтина. Ей, кстати, понравилось.

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Вообще, я планировала с началом учебы в Оксфорде сосредоточиться на одном своем романе и довести его до ума, но продолжаю распыляться на три. Плюс еще куча всяких параллельных тем в голове, которые хочется развить. Я себя стараюсь не ограничивать. По крайней мере, у меня нет обычной для писателей проблемы с отсутствием вдохновения и идей — наоборот, кажется, прямо из ушей лезет. Ну и как выбрать между любовной трагедией в Вильямсбурге начала 2000-х, подростковой антивоенной драмой в Алабаме 1919 года и реальной историей моего лучшего друга, который ушел в православный монастырь? Вот и пишу все сразу. А потом еще хочется, чтобы кто-то в свитере крупной вязки ловил мидий, девочку с золотым протезом руки и про любовь за кулисами программы «Жди меня». Я не юный писатель, а нерадивая многодетная мамаша с оравой крикливых детей с грязными задницами.

— Как успехи?

— Проблема моего образования в том, что оно, к сожалению, не дает достаточной мотивации. Представьте: глубоко мотивированный молодой гений пера и так роман напишет, в Оксфорд не поедет. А тот, кто пошел в магистратуру по этому делу, остро нуждается в толчке. И когда приезжаешь в Оксфорд и целый день в этом варишься, мотивация чертовски сильна. На щелчок пишешь невиданной красоты поэмы, так как страшно хочется перед однокашниками похвастаться. А потом возвращаешься домой, и мотивация слабеет. Поэтому я стараюсь себя в писательство погружать всеми доступными способами. Пошла в Москве на литературные курсы Cinemotion, с приятелями-мальчиками завела воскресный литературный кружок. То есть, ни дня без строчки, в самом буквальном смысле.

— Какой у тебя самый крутой профессор?

— Крутых много, и что самое главное — у нас так построено обучение, что мы вместе с преподами завтракаем, обедаем и ужинаем. То есть вне учебы неформально общаемся, ходим в пабы и становимся добрыми приятелями. Я, например, очень сошлась с Джейми Маккендриком, он у нас преподает перевод поэзии. Красивый, растрепанный, теряет пуговицы, курит простуженный, и у него такие стихи — свои и переводы из итальянцев. Я так впечатлилась, что стала переводить на английский своего любимого Евгения Харитонова. Еще обожаю Марти Леймбах — по ее книге сняли фильм с Джулией Робертс, «Дэниэл молчит», она на русский переведена, в том числе, — полудокументалка про аутизм у ребенка. Несмотря на жизненную драму, Марти — просто гейзер энергии и веселых выдумок, он воодушевляет всех вокруг. Ну и, конечно, Клер Морган, учредитель и глава нашего курса — снежная королева из Уэльса, при которой мы все стесняемся чихнуть. На самом деле она вовсе не такая, конечно, но известно же: творческие люди нуждаются в строгом руководстве.

— Как выглядит процесс обучения? Опиши свой обычный учебный день.

— Завтрак у нас с 8:00, все туда лениво подтягиваются жевать сосиски и круассаны. У некоторых в это время встречи тет-а-тет с инструкторами: обсуждают уже проверенные крупные задания и пути творческого развития. С 9:30 до 13:00 какой-нибудь мастер-класс, пока все свежи и полны идей: то придумываем сценарии для сериалов по заголовкам желтых газет, то хирургически точно сшиваем Лолиту с Красной Шапочкой и обсуждаем работы друг друга. Непременно с перерывом на чай и печеньки — мы же в Англии. Потом обед. С 14:00 до 17:30 — семинар. Это может быть что-то суперсерьезное, о Вирджинии Вульф и смыслах постмодернизма, а может быть вживление в жанр: на первом семинаре по драматургии мы просто ставили сценки из Ибсена, и это оказалось нагляднее миллиона эссе по теме. К тому же, когда Нору из «Кукольного дома» дает стендап камеди актриса из Сан-Франциско — ну где такое еще увидишь? С 17:30 до 19:00 у нас свободное время, но у некоторых опять встречи тет-а-тет с инструкторами, а так — кто-то идет к себе поспать, кто-то — в магазин, кто-то играет в скраббл на смеси тагалог, иврита и польского. В 19:00 ужин. Дальше чтения: иногда сами преподы читают свои произведения, иногда приглашенные гости — недавно к нам приезжала девочка, выпускница нашей программы 2005 года, она уже многообещающий британский драматург. Потом чтец, преподаватели, студенты — все пьют вино и общаются, иногда перемещаются в паб. Самая обсуждаемая за пинтой пива тема? Сюжеты, конечно.

«У меня нет обычной для писателей проблемы с отсутствием вдохновения и идей — наоборот, кажется, прямо из ушей лезет. Ну и как выбрать между любовной трагедией в Вильямсбурге начала 2000-х, подростковой антивоенной драмой в Алабаме 1919 года и реальной историей моего лучшего друга, который ушел в православный монастырь? Вот и пишу все сразу»

— На каком языке проходит обучение? Были ли у тебя с этим проблемы?

— Я одинаково владею русским и английским. Также еще не очень хорошим французским и базовым немецким, все собираюсь взять себя в руки и повысить их уровень. С английским же повезло: я вполне билингвальна. Это так исторически сложилось: сначала мои родители должны были уезжать работать в США, мне было 10, и меня стала учить языку прекрасный профессор Манана Керимовна. Она вообще с детьми не занималась, только со студентами, но для меня сделала исключение: сказала, что у меня необычайно развит «лингвистический аппарат». Что это — не знаю. Но уровень мы с ней вместе заложили неслабый, хотя в США и не пришлось ехать. Потом я училась в Британской школе в Москве, там разные отделения, в одном — все по российской школьной программе и только английский с носителями, в другом вообще все по британской системе. Я в обоих отделениях успела побывать. А дальше перед институтом поехала в Нью-Йорк присматриваться, потом училась все время на английском, друзья все англоязычные. Но отважиться писать на английском я смогла, только когда в Лондон переехала и пошла на курсы писателей. Меня там стали спрашивать: неужели английский не твой родной язык? И тут я поняла, что совершенно глупо до этого боялась. Это и будет моим советом: нельзя бояться. Надо, когда только учишься, впутывать себя в языковые авантюры, общаться с людьми и не гадать, поймут или не поймут. А еще, конечно, сериалы и книги — это самый прекрасный способ: и удовольствие получаешь, и словарный запас растет яростно. К тому же, с персонажами проводишь много времени, в отличие от кинематографических, и какая-то более целостная картина разных подходов к языку складывается.

— Какое самое главное знание или умение, которое ты получила в процессе обучения?

Виланелла — жанр итальянской бытовой музыки XV-XVI вв., сложившийся на народной основе, или проще — итальянская деревенская песня.
— Наверное, способность безбоязненно выходить за пределы своей зоны комфорта. Если в других университетах, куда я поступала, специализация идет с самого начала, в Оксфорде тебя до самого выпуска будут заставлять пробовать себя в разных жанрах. Это ужасно круто. Я-то всегда считала себя исключительно прозаиком, писала разве что длинные, рифмованные куски поломанной прозы, которые можно было выдать за рэп.

А тут я и с виланеллами экспериментирую, и за пьесу решила приняться. Ну и, конечно, критические эссе. Их я ненавижу больше всего на свете и, кажется, совсем не умею писать. Но их еще столько предстоит, что придется научиться.

— Дорого жить и учиться?

— Учеба стоит 8 300 фунтов в год. Это немало, конечно, но стоит того, плюс всегда есть время подзаработать в перерывах, в отличие от других курсов.

— Планируешь вернуться?

— Можно сказать, что я уже вернулась — но это совсем не окончательно. Мне в Москве хорошо, но я не хочу здесь растить детей, которые однажды появятся: слишком много ненависти, нетерпимости, несвободы. А вот где хочу — не знаю. Я же уже успела пожить в Нью-Йорке, Париже, Лондоне, мне везде нравилось, но минусы везде тоже были. Надеюсь, что решение за меня примет мой парень, тем более, это логично. Он пиарщик, ему на работу ходить, а я где угодно могу сидеть и печатать на лэптопе.

— Где будешь работать, когда выпустишься?

— Надеюсь, что к выпуску я допишу хотя бы один свой роман и его захотят издать. Мы тут смеялись с друзьями: так как два романа у меня о любви мужчины к мужчине, на фоне нынешних законов о пропаганде гомосексуализма, я сразу могу стать диссидентом в России. Меня это не пугает, наоборот, это круто, такие гонения должны способствовать карьере на Западе. Хотя я все-таки думаю, что закончу роман на английском и буду общаться с англоязычными издателями. Не верю в будущее русской литературы в том виде, в котором она есть. Слишком много всего надо менять. И я бы очень хотела для этого что-то делать, но сначала надо свою позицию утвердить.