Среди профессиональных достижений известного дизайнера и иллюстратора Кристофа Нимана — обложки для The New Yorker и Atlantic Monthly, несколько книг для детей, премия AIGA и работа над причудливым блогом для The New York Times Magazine. В своем интервью он рассказал о том, чем его привлекает нацистская графика, что такой визуальный эсперанто и почему главный редактор не должен решать, что будет на обложке журнала.

— В чем специфика работы иллюстратора в интернете?

— Есть два ключевых момента. Первое — это смена коммуникации. К примеру, когда я читаю газету, у меня возникает ощущение, что кто-то сидит на сцене и рассказывает что-то миллионной аудитории, и я в числе слушателей внимаю значительной речи. Если же я читаю точно такую же статью онлайн, кажется, что кто-то сидит напротив меня и рассказывает какую-то историю. Это ощущается как нечто более персональное, даже новостные заметки кажутся более личностными. Справа во вкладке — моя почта, дальше — какая-то страничка, а между ними — статья NYT. Она расположена в личностном контексте, тогда как газета — это, скорее, официальный документ. Лучше или хуже это — не знаю, но точно по-другому.

Второе — это технологический аспект. Должны ли рисунки быть доступны всем или только подписчикам, как у Wall Street Journal, или просто сделать некоторые из них закрытыми, как в The New Yorker? Я сначала много размышлял над этим, но затем понял, что это бессмысленно. Как производитель контента я должен заботиться только о самом содержании. Остается надеяться, что у дистрибьютора есть подходящая модель, которая позволит донести контент до читателей и при этом принесет какие-то деньги.

Еще нужно быстро реагировать. Сегодня это может быть блог для NYT, завтра — онлайн анимация, а через десять лет — будет вообще нечто совершенно иное. Если я буду пытаться предугадать будущие тенденции, я просто сойду с ума. Пусть этим занимаются парни вроде Стива Джобса.

— Какова роль иллюстрации в печатной сфере?

— Никому особо они не нужны, это не предмет первой необходимости. Мы вот задаемся вопросами, нужны ли газеты, но представим, что я хочу узнать погоду на завтра или имя победившего кандидата на выборах — газета мне все расскажет: что, кто и почему. А иллюстрация должна создавать какой-то собственный смысл. Самая важная и сложная задача иллюстрации — искусственно привлечь внимание людей, заставить их наслаждаться и говорить: «Вот это правда здорово. Я бы хотел увидеть и другие рисунки этого художника».

— Отличается ли как-то отношение к иллюстрации в США и Европе?

— В Германии визуальная культура не так развита, как В Нью-Йорке. Этот город газет и журналов специфичен даже для США. Если ты делаешь иллюстрацию к NYT Magazine, об этом знает каждый, не только друзья или коллеги, но также твой адвокат, доктор и даже продавец в супермаркете. Это правда удивительно. В онлайн-мире это означает, что люди, вероятно, будут писать о тебе в своем твиттере или блоге. В Германии нет такой виртуальности. В США этот «снежный ком» делает мою профессиональную жизнь проще.

— Ты пишешь в твиттер. Зачем это иллюстратору?

— Я вижу свою задачу в том, чтобы связать различные события политики, бизнеса и культуры. Я должен быть частью этого процесса и не могу отстраниться со словами: «Мне плевать». На самом деле, я абсолютно счастлив и без твиттера, но сейчас подобная коммуникация играет огромное значение. Кроме того, я же работаю в журнале Wired, где каждая вторая статья о твиттере. Потом, если позже появится какая-то другая сеть, то я буду на два шага позади.

Я должен вести блог с профессиональной точки зрения, потому что я могу быть в курсе событий, только если участвую в них. К тому же, у него есть много достоинств. Я могу узнать о каких-то значительных открытиях просто из твит-ленты, это что-то вроде персонального новостного потока.

— Многие писатели жалуются, что мы живем в эру картинок, так что у каждого слова уже есть иллюстрация. Что ты об этом думаешь?

— Я определенно принадлежу к той культуре, которая производит все больше и больше картинок, так что однажды люди могут почувствовать пресыщенность. Но я никогда не был настроен критически — чем больше ты делаешь, тем больше многообразия. В пятнадцать лет я ощущал такой визуальный голод и смотрел так много рисунков, как только мог. Правда, мне было доступно гораздо меньше ресурсов. Сегодня разнообразие иллюстрации потрясает.

Что характерно и для печатных, и для телевизионных СМИ, окончательные решения принимают все равно люди из мира слов. Ведь это издатели говорят, какая картинка будет на обложке, насколько она смешная, интригующая и так далее, хоть у них и нет никакого художественного образования. Я не знаю ни одного издателя, который хотя бы месяц отучился в художественной школе. При этом он не смог бы занять этот пост, если бы не написал сотню статей и пару книг. Хотя в визуальной сфере есть арт-директор, все равно окончательное решение принимает не он. Я не говорю, что художник умнее или остроумнее пишущего человека. Но все равно немного странно, что издатели не предоставляют больше ответственности людям с картинкам. Это любопытный факт — мы живем в визуальном мире, которым до сих пор управляют слова.

— Но удалось ли иллюстрациям стать важной и неотъемлемой частью историй?

— Думаю, они определенно важны. Что мне кажется особенно любопытным в современном искусстве, это то, что некие безумно изящные вещи очень успешны. К примеру, работы Томаса Деманда или фотографии, которые люди выкладывают в Flickr или Ffffound. В них есть тонкий визуальный юмор, который очевидно работает, потому что люди делают несметное число копий.

Я все время удивлялся, что люди верно понимают тонкие картинки с намеками и подтекстами. Визуально люди гораздо умнее, чем полагают издатели. Проблема в том, что нам не хватает некой общей визуальной культуры. Был один проблеск — Colors Magazine, который Тибор Кальман делал совместно с Benetton в 90-х. Он был чрезвычайно визуальный — текст был вроде дополнения к картинками. Хоть материалы не были заумные, они освещали много интересных тем, и люди все понимали.

— Ты читал лекции в Америке, Германии, Мексике, Японии, Южной Америке. Есть ли у иллюстраторов универсальный язык, общий визуальный мир?

— Когда я приехал в Штаты после учебы в Германии, то был удивлен, что около 98% картинок, которые я даже не думал показывать в Америке, выстреливали одна за одной. Люди понимали метафоры, шутки, все верно трактовали. Только позже я понял, что все было бы по-другому, если бы я поехал во Францию, Великобританию или Италию. Ведь американское телевидение, музыка, политика, поп-культура — это естественная часть окружающего мира, даже если ты в Германии. Ты растешь в этой культуре. Хоть я и увлекаюсь политикой, я не смогу назвать имена английских

оппозиционеров, но я знаю всех вице-президентов Америки за последние два десятка лет. Я очень американизирован в плане картинок.

Возникает коммьюнити людей из разных стран, которые думают одними образами. К примеру, картинка костюмов и кейсов, карабкающихся по лестнице — это довольно глобальный пример современного бизнеса. Ты не можешь делать утонченный комментарий в каждой стране, но визуальный эсперанто, который становится все более сложным, к удивлению, работает все лучше.

— Что мне кажется особенно удивительным в твоих иллюстрациях, что в них нет ничего циничного, злого. Ты сознательно этого избегаешь?

— Моя главная слабость и одновременно сила в дизайне — это то, что я очень стараюсь понравиться. Я как пятилетний ребенок, который бежит к мамочке со своим рисунком. Я правда забочусь о том, что подумают читатели. Это не означает, что я делаю какие-то глупые штуки, я заставляю читателя задуматься. Слишком простые кроссворды никому не нравятся. Я не вижу смысла надоедать.

Когда я преподавал, ко мне подошел один студент с довольно-таки бессмысленной

картинкой и сказал мне: «Я хочу немного смутить людей». Но если ты кого-то смущаешь, он будет смотреть в другую сторону. Нужно привлечь читателя и незаметно сменить дорожку. Как в фильмах, в которых режиссер заставляет вас верить, что мясник и есть убийца, но делает его таким симпатичным, что он неожиданно оборачивается злом.

Когда я листаю газету, мне хочется узнавать о происходящем, но я не хочу жить в

такой мимими-стране, где все очень миленько и красиво. Если мое сообщение крайне негативно или пессимистично, в этом нет смысла. Зачем людям смотреть на рисунок, который выражает мою боль от происходящего в мире?

— Ты говоришь, что 95% твоей работы — это труд, и только 5% — талант, откуда все-таки возникает такая магия?

— Я долго пытался предугадать, получится или нет. Да, это некая рутина, но еще нужно немного удачи и много-много стараний. И я знаю, что чем дольше о чем-то думаю, тем ближе оказываюсь к нужному результату. Я много читаю и смотрю. Самое прекрасное в литературе и визуальном искусстве, это если ты можешь распознать в них себя. Это может быть какая-то ситуация, которая происходила с вами, или незаметная шутка, которую понимаете только вы. Вот этого я пытаюсь добиться.

Я не знаю, как вычленить это из плотного воздуха, но я пытаюсь передать ту радость, которую испытываю, читая другие вещи. Я пытаюсь построить нечто похожее.

— Что тебя вдохновляет?

— Я очень газетно-журнальный парень: слежу за определенными блогами, люблю современное искусство, хожу на выставки, наблюдаю. Не то чтобы я приходил в галерею и говорил: «Вау, это так круто, я хочу сделать что-то похожее!». Но когда ты окружаешь себя чем-то, что подогревает твое воображение, то по-другому воспринимаешь происходящее вокруг.

— Хочешь ли ты с помощью иллюстрации изменить мир?

— Если кому-то удастся меня убедить, что я должен сделать что-то для изменения сознания общества, я сделаю это, но сомневаюсь, что это сработает. Есть же много плакатов о войне или жестоком обращении с детьми. Но если хоть кто-то скажет мне, что не выпустил пулю или не ударил ребенка только потому, что увидел постер, тогда я начну делать такие вещи, но сейчас меня больше заботит дизайнерское тщеславие. Лучше я буду делать лишнюю работу и жертвовать какие-то деньги на благотворительность, чем заниматься подобными постерами.

— Думаю, в основном, на наше общество влияют фотографы, их роль сильно возросла после Второй мировой войны. Как думаешь, это уже отходит в прошлое?

— Согласен, фотографы играют большую роль. Я большой фанат Жоржа Гроса и Джона Хартфилда, это великолепные художники. Впрочем, не думаю, что их рисунки, критикующие власть, нацистов и милитаристов, действительно имели какое-то значение. И не думаю, что были эффективны антивоенные рисунки в 60-х и 70-х в США. Некоторые были интересными — но и только.

Сейчас никто не пытается использовать картинки для манипуляции. Постер «Hope» с Бараком Обамой, созданный Шепардом Фейри, это просто большая удача. Думаю, крайне тяжело сделать это намеренно. Фотограф не может бегать с мыслью: «Сейчас я сделаю снимок, который перевернет преставление о мире». Ты что-то делаешь и неожиданно попадаешь в цель, и это становится символом. Как говорил Пол Рэнд: «Искусство — это не цель, хорошая работа — это цель, а искусство получается в случае удачи». Все, что ты

можешь, — это стремиться создавать хорошие вещи, и тогда, возможно, получится та картинка-икона, которая изменит мир.

— Но визуальные средства пропаганды почему-то работают?

— Стивен Хеллер написал фантастическую книжку о свастике и графическом дизайне нацистов. Я читал еще биографию Альберта Шпеера, нацистского архитектора. Поразительно, как они планировали политические слеты, как продумывали освещение, дизайн. Это был странный микс Германии XVIII века (люди, стоящие по кругу в меховых шубах) и современных тенденций. Дизайн в целом может иметь огромное значение. Если ты можешь оформить добро или зло как-то привлекательно, это сработает, даже несмотря на то, что люди стали умнее. Сделай диктатору стильный дизайн, и люди ему поверят.

Для меня графический дизайн — это нечто, что ты никогда не воспринимаешь осознанно. Немцы не думали про слеты: «О, там было действительно драматическое освещение». Нет, ты видишь это, и возникает неосознанная, крайне сильная эмоция.