Политолог Павел Демидов объясняет, что такое социальный капитал, рассуждает о нехватке менеджеров в российской науке и мечтает о том, чтобы политическая наука воспринималась людьми примерно как химия. Новый герой постоянной рубрики T&P.

Где учился: факультет политологии МГИМО (1999–2005), стажировка в

Великобритании (2007), обучающий курс в Бельгии (2010), аспирантура.

Что изучает: социальный капитал как фактор эффективности предвыборных кампаний в России и США.

Особые приметы: фирменная улыбка.

Политология — самая прикладная из всех наук. Мы изучаем власть, взаимоотношения власти и общества. К сожалению, многие не понимают, что это действительно наука, а политика — непростая профессиональная деятельность. Есть известная поговорка о том, что в нашей стране 140 миллионов футбольных тренеров. Получается, что у нас еще и 140 миллионов политологов. Все знают, как обустроить Россию, как управлять ею, кого нужно посадить, а кого — назначить на тот или иной пост. Только почему-то ничего не получается. Поэтому, наверное мы, политологи, зачем-то все-таки нужны. К слову, мы не очень любим, когда нашу науку называют «политологией». Нормальное красивое название — это политическая наука, political science. Но в России прижилось именно слово «политология».

«Я бы очень хотел, чтобы политическая наука стала восприниматься как настоящая наука. Чтобы люди в нашей стране не изобретали велосипедов, а присмотрелись к накопленному мировому опыту. Чтобы они поняли, что сменяемость власти — это не трагедия и не горе, а просто нормальный механизм обновления»

Я занимаюсь разными сюжетами. Во-первых, проблемами предвыборных кампаний, в частности президентскими выборами в России и в США. Во-вторых, темой социального капитала как ресурса политика, в том числе как предвыборного ресурса. Моя диссертация была на стыке этих тем — о социальном капитале как факторе эффективности предвыборных кампаний в России и США.

Почему мы говорим о социальном капитале? В мире победившего капитализма капитализируется все. Есть такие традиционные капиталы, как финансовый, например. Это товар и деньги. С человеческим капиталом тоже все понятно — это знания и навыки конкретного человека. Есть и всякие новомодные капиталы, креативный (сейчас уже все прочитали Ричарда Флориду и знают, что это такое), моральный и так далее. А что же такое социальный капитал? Он возникает между людьми на основе доверия — это наши связи. Их можно капитализировать. В обычной жизни это происходит каждый день — когда по рекомендации друга ты получаешь работу или находишь квартиру через френдов в фейсбуке. Но социальный капитал можно использовать и в политике.

Есть два совершенно разных подхода к изучению социального капитала. Есть французская школа Бурдье, скорее социально-философская, которая рассматривает социальный капитал как что-то эфемерное. Бурдье пишет даже о некой коллективной магии, он вообще очень иррациональный исследователь — типичный французский социальный философ. Но если отбросить всю магию, логика у него такая: есть, например, молодой человек, который хочет сделать карьеру. И для этого он выстраивает стратегию социального инвестирования, практически социальный квест: на какой светский раут сходить, с какими людьми познакомиться, с кем подружиться, на ком жениться.

Книги, которые рекомендует Павел:

А у англосаксов все иначе — очень рационально и с точки зрения экономики. Они стали размышлять, как социальный капитал можно посчитать. Например, сколько у среднего жителя американского пригорода друзей и как это влияет на его потребительские или общественные предпочтения.

Громко о социальном капитале заговорили, когда Роберт Патнэм, автор книг «Чтобы демократия работала» и «Боулинг в одиночку», задумался о доверии и социальных объединениях. Ведь в Америке в 60-х все входили в ассоциации типа «Мамы Санта-Барбары за крикет» или «Вязание макраме в Теннесси». Это были огромные ассоциации и союзы, все туда вступали, сдавали деньги, дружили, а потом внезапно эта история прекратилась. Вот этот упадок социального капитала, упадок доверия начали фиксировать и изучать. Это стало серьезной проблемой политической науки, потому что, если люди не доверяют друг другу и политическим институтам, они перестают ходить на выборы, участвовать в деятельности партий. В результате демократия перестает работать и вырождается. Таким образом социальный капитал становится политической проблемой, которой я и занимаюсь. Кстати, события последнего времени настолько актуализируют эту проблематику, что ей нельзя не заниматься.

У нас в стране очень большие сложности с доверием, а это важнейшая составляющая социального капитала. Проблема эта очень давняя, можно говорить, что она существует со времен Петра I, можно уйти еще дальше. Но достаточно вспомнить о Советском союзе и начале сталинизма. Кому можно было доверять? По большому счету никому. Можно было на кухне что-то сказать тихонечко, а после самому побежать и все рассказать кому надо, потому что была вероятность, что это быстрее сделает твой собеседник. И в то же время совершенно фантастическая ситуация многотысячных движений и союзов: иолодежь, которая ехала на стройку, совершенно искренне строила новое общество, дружила и общалась.

В своей работе я рассматриваю четыре вида социального капитала: есть элитный капитал, который отражает вписанность в политическую тусовку. Если тебя позвали стоять на Мавзолее во время парада, посвященного годовщине Октября, значит, все у тебя хорошо с элитным социальным капиталом. С другой стороны, есть демократический социальный капитал. Это низовые движения, это сети поддержки, на которые опираются политики. В идеале демократический социальный капитал должен появляться сам собой: людям на Болотной не нужно было никакого импульса сверху, они сами соорганизовались и вышли.

Есть еще два вида социального капитала. В английской традиции их называют bonding и bridging. Первый, от слова bond — связи или кровные узы, социальный капитал подобных друг другу. Например, студенческие объединения, профсоюзы, Ку-клукс-клан, мафия. Мы их называем внутригрупповым социальным капиталом. Он более монолитный. А есть межгрупповой социальный капитал, он позволяет связывать разные группы людей, от слова bridge — мост между разными социальными островками. Опять же, на проспект Сахарова выходили совершенно разные люди — и студенты, и пенсионеры, и интеллигенция. Или коалиция Обамы — совершенно пестрая картинка. Не зря самая известная его биография называется «Мост». Он в 2008 году и был мостом для разных социальных групп.

Собственно, эту схему я и применил к выборам в России и США 2000 и 2008 годов. Моя следующая задача — описать, осмыслить и проанализировать то, что будет в этом году в России, и дождаться того, что будет в Америке. Сейчас там идут крайне интересные праймериз, может быть, самые интересные за последние годы. Все должно закончиться в начале ноября, после чего я собираюсь выпустить книжку.

Я учился в городе Тольятти в школе, которая носила название «Банк-колледж», сейчас это Тольяттинская академия управления. Это была совершенно удивительная школа, потому что нас учили самоорганизовываться, рефлексировать и самоопределяться. Когда мне было 15 лет, у нас был курс «Введение в мир деятельности». Как-то раз нам дали задание — написать о том, кем мы хотим стать. Я написал, что хочу стать мэром города: мне уже тогда нравилась политика.

В 1999 году в МГИМО открыли первый в России факультет политологии. Я, конечно, хотел туда поступить и поступил. Другое дело, что после 1999 года публичная политика стала видоизменяться, ее поле стало сокращаться. Сформировалась совсем другая система. А я втянулся в исследования. Вообще публичная политика — это удел людей, у которых есть опыт, есть то, с чем прийти в эту самую политику. Поэтому после окончания вуза для меня оказалось совершенно естественным пойти в науку и в менеджмент науки.

Отучившись в магистратуре, я пошел работать в управление научной политики МГИМО. Наша задача была в том, чтобы помогать уважаемым профессорам продолжать заниматься аналитической научной работой, чтобы им потом было чему учить студентов. Ведь образование с наукой очень сильно связаны. Учить надо на основе последних научных разработок. Про это Болонский процесс, про это все общеевропейские документы об образовании. За время моей работы мы помогли профессорам подготовить несколько десятков новых учебников и научных монографий.

Я абсолютно уверен, что российской науке необходима прослойка менеджеров. Это люди, которые будут делать работу, которую не должен делать профессор. Профессор не должен заполнять по сто страниц заявок на гранты — это все равно, что микроскопом забивать гвозди. Ученые должны думать над важными проблемами, разрабатывать концепции и теории, создавать модели, а менеджеры будут заполнять заявки, заниматься тайм-менеджментом и популяризировать знание, а также рассказывать о том, что происходит в науке. Сейчас в ней происходит много всего важного и интересного, но мало кто об этом говорит. Так что эта работа была мне по душе, и она кажется мне очень важной.

«Политика — это всегда разговор, диалог, компромисс. Если эти вещи из политической науки станут нормой жизни, это будет последней и самой успешной революцией»

Сейчас я перехожу в когорту людей, которые уже должны создавать продукт, а не обеспечивать технические моменты, но в целом я собираюсь продолжать заниматься научным менеджментом. Просто можно делать это на разных уровнях, объединяя разных людей, делая междисциплинарные проекты. В науке ведь тоже есть социальный капитал. Сегодня любое междисциплинарное исследование накапливает довольно много межгруппового социального капитала. Поэтому мне так приятны новые образовательные проекты Москвы, та же «Стрелка». Чем больше разных людей приходит, тем интересней получается проект. А самое чудовищное — это когда одни и те же люди все время делают один и тот же проект, растянутый в вечность.

Разрыв между российской и зарубежной политической наукой, конечно, есть. Это можно понять, так как политической науки в нашей стране долгое время не существовало — были марксизм-ленинизм и политэкономия. Работы защищались с названиями вроде

«О критике современных буржуазных учений о государстве». Часть исследований велась для служебного пользования, то есть массовой политической науки не было. Один из моих учителей, профессор Ильин говорил нам на лекции: «Мы еще не политологи, потому что нас никто не учил — мы самоучки. Следовательно, вас учат самоучки, и только ваши ученики будут политологами». Это к вопросу о традиции в науке. Американской и европейской политической науке — сотни лет. Наша традиция прерывалась, мы только в начале пути и во многом смотрим на Запад.

Окончив институт, я начал активно ездить по конференциям, стажировался в Лондонской школе экономики. Во время стажировки я постоянно сидел в библиотеке, читал книги и восторгался тем, что книги XIX века стоят на полках в открытом доступе. Это тоже к вопросу о научно-образовательной традиции. Для нас такие книги — раритет, а там они стоят на полках. Все потому, что у них не было нескольких революций, и ценные книги никто не уничтожал и не терял.

«Профессор не должен заполнять по сто страниц заявок на гранты — это все равно, что микроскопом забивать гвозди. Ученые должны думать над важными проблемами, а менеджеры — заполнять заявки, заниматься тайм-менеджментом и популяризировать знание»

Георгий Дерлугьян, российский политолог, работающий в США, говорит о «преимуществе отставания». У него есть очень хорошая метафора — если вы едете где-нибудь в начале или в середине пробки, то вы там увязнете. А если вы изначально отставали, то, увидев, что впереди пробка, вы сумеете выбрать какой-нибудь переулок и сможете объехать пробку. Не надо забывать, что у нас свежий взгляд, что зарождающаяся наука более активна. У нас есть целый ряд российских политологов, которые добились признания и на Западе. Например, моя научная руководительница Оксана Викторовна Гаман-Голутвина. Кроме того, мой декан, основатель первого в стране факультета политологии Андрей Мельвиль, который часто повторял: «Вы станете настоящими исследователями, когда ваша тема не будет вас отпускать, когда вы будете думать о ней все время: дома, в институте, в автобусе». Кстати, я придумал свою методологию, когда принимал душ.

Я бы очень хотел, чтобы политическая наука стала восприниматься как настоящая наука. Как химия, например. Чтобы люди в нашей стране не изобретали велосипедов, а присмотрелись к накопленному мировому опыту. Чтобы они поняли, что сменяемость власти — это не трагедия и не горе, а просто нормальный механизм обновления. Что ответственность — это нормальная жизненная категория, и, поскольку мы живем в обществе, она становится и политической категорией. Ведь ответственность — это и когда вы не паркуетесь на пешеходных переходах, и когда вы, будучи представителем власти или оппозиции, слушаете своих оппонентов. Политика — это всегда разговор, диалог, компромисс. Если эти вещи из политической науки станут нормой жизни, это будет последней и самой успешной революцией.