Как провести последний год в вузе и распределить приоритеты при написании дипломной работы решает каждый сам. Можно вяло дергать цитаты из источников пятидесятилетней давности для диплома, от одной темы которого хочется зевать, либо с чувством первооткрывателя выбрать какую-нибудь странную для всех тему и, не составляя длинного списка литературы, вдохновенно создавать свою собственную теорию. T&P поговорили с людьми, которые творчески подошли к написанию диплома и которые после защиты все равно испытывают теплые чувства к выбранной теме.

«Историко-культурные аллюзии в лирике Карла Барата и Питера Доэрти»


Тему диплома я выбрала не то чтобы от большой любви к этим двум британским музыкантам, а скорее из чувства справедливости: все припоминают Питеру Доэрти скандальные выходки и совсем не обращают внимания на его литературные достоинства.

Сначала, за два года до выпуска, работа начиналась как курсовая: я ее мусолила-мусолила и все никак не могла окончательно закрыть тему — в поэзии этих двух музыкантов цитаты и аллюзии все находились и находились и в итоге вылились в 150-страничный диплом (не считая списка литературы и приложений в виде клипов, музыки, картинок и фотографий), который вовремя подоспел к защите. Доэрти и Барат умудрялись в своих песнях цитировать Вергилия, Грэма Грина, Оскара Уайльда, Тони Хэнкока и еще сотню других авторов.

**Виктория Базоева** окончила факультет журналистики МГУ.

На нашей кафедре такие исследования были в новинку, и среди безусловно увлекательных и научных тем «Румынское телевидение времен застоя» и «Венгерская коммунистическая пресса» моя смотрелась явно странновато. Научному руководителю я записала диск «Доэрти: лучшее» — и ей понравилось. Так профессор античной литературы полюбила рок, а я заполучила ее в союзники и советчики. Профессор американской литературы, входивший в комиссию, посмотрел клипы на youtube, оппонент-специалистка по научной фантастике — документальный фильм производства BBC, а председатель дипломной защиты заинтересовался происхождением имен доэртиевских котят (тоже литературные). В итоге защита прошла хорошо и — что самое главное — никто не заснул.

Удивительное обстоятельство — за эти три года, что я писала диплом, я не только не возненавидела своих «героев», но еще больше полюбила их, и хотя карьера этих музыкантов вроде бы клонится к закату, я все равно раз в месяц пытаюсь узнать, как у них дела и нет ли новеньких произведений для анализа. Но еще больше я полюбила литературу — в особенности викторианской Англии. Спустя год после окончания университета стала учиться в Оксфорде на курсе «Викторианская литература». Честно говоря, я не ожидала, что после защиты дипломом кто-то заинтересуется, но нет: редакция, в которой я работаю — а мы пишем про музыку — попросила меня разрешения опубликовать адаптированную версию диплома, а научное издательство в Германии выпустило книжку с полным текстом. Спустя два года меня до сих пор просят прислать работу почитать, недавно со мной связалась девушка, которая пишет диплом про живопись Доэрти, с просьбой помочь ссылками на источники. В общем, так я, наверное, стала доэртиведом.

«Лингвистический анализ французского футбольного комментария»


Я сразу знала, что окончания, приставки и употребление времен не будут меня интересовать — сразу после поступления на филфак МГУ я стала думать о смежных с лингвистикой темах. Первая моя курсовая работа была посвящена опыту составления этимологических словарей. Было довольно интересно, но все равно недостаточно просторно для меня. Я с 12 лет хожу на стадионы, со студенческих времен езжу в другие города за любимой футбольной командой и долго думала, как соединить лингвистику и футбол. Думала писать о жаргоне болельщиков, но эта тема слишком сложна для описания в рамках курсовых и дипломных работ.

**Татьяна Тростникова** окончила филологический факультет МГУ.

После долгих раздумий и еще более долгих поисков научного руководителя — преподаватели нашей кафедры отказывались браться за мою тему — я нашла чудеснейшего руководителя Александру Борисовну Сергееву, которая приняла вызов и помогла мне оформить мою любовь к футболу в научном стиле. В итоге две моих последующих курсовых были посвящены лексике и синтаксису французского футбольного комментария, а диплом — лингвистическому анализу. Когда я на пятом курсе оказалась на стажировке в Брюсселе, каждый раз, когда по телевизору показывали футбол, изводила свою соседку, не самую большую фанатку этого вида спорта, говорила ей: «У меня научная работа». В итоге с пивом и тетрадкой для записи примеров было проведено немало вечеров у экрана телевизора.

Мое исследование изначально было направлено на то, чтобы как-то расположить в филологических реалиях жанр футбольного комментария, доказать правомерность выделения этого вида в отдельный новый жанр. В итоге моя работа носила скорее описательно-аналитический характер. Поскольку по этой теме нам не удалось найти никаких работ ни на русском, ни на французском языках, пришлось, используя доступные описания смежных дисциплин (в основном журналистики), делать какие-то выводы относительно футбольного комментария. Откровенно говоря, именно научной литературы было использовано не так много. Основой научной работы стал, как это ни странно, просмотр футбольных матчей на французском телевидении. Как известно, филологи любят анализировать тексты. Естественно, футбольный комментарий — живая речь, завязанная на достаточно узкоспециальной тематике, но аудитория у такого комментария крайне обширна и неоднородна. В итоге мне удалось описать с точки зрения лингвистики данный жанр. Выявить закономерность употребления тех или иных языковых средств в процессе матча. Выявить самые распространенные лексические и синтаксические приемы, которыми пользуются французские комментаторы.

Отсутствие других работ по данной теме. Мне казалось, что до меня уже сделано хотя бы что-то, если не в России, то в Европе, где круг выбора тем шире, чем у нас. Однако, кроме воспоминаний журналистов и комментаторов, описания публицистики и статей про журналистику и телевидение вообще — я ничего не нашла ни в одной из посещенных библиотек и ни на каких интернет-ресурсах. А дальше удивлений и открытий было море, поскольку никто до меня их не делал. Я проследила развитие жанра и четко менявшийся характер самого комментария. Я говорила с одним русским комментатором, который пролил свет на секреты профессии. Я узнала, откуда берутся многие футбольные термины и идиомы. В конце концов, мне действительно удалось соединить мою большую страсть и науку. И работа получилась действительно хорошей! Надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь захочет провести аналогичные исследования, и ему уже будет на что опереться.

Несмотря на то, что особенно успешной студенткой я никогда не была, защитилась на отлично. Одно время я хотела сама стать футбольным комментатором, работала на одном спортивном сайте с новостями. А в итоге я занимаюсь театром. Но и здесь не обошлось без связи с дипломом. Именно на защите мой оппонент сказала, что я великолепный переводчик. Это сильно подняло мою самооценку, и в итоге я действительно очень неплохой переводчик. А футбол я люблю все так же.

«Разработка и исследование морфологического классификатора, обучаемого при помощи малого неразмеченного корпуса текстов»


У меня довольно прозаичная история — на замену лекции по теории принятия решений пришел аспирант, рассказал нам про нейронные сети. Мне понравилось, и я попросился к нему на учебно-исследовательскую работу. Он мне предложил две темы, над которыми работает сейчас его научная группа: экспертные системы либо работа с обработкой естественного языка. Я решил, что второе интереснее, потому что можно внести разнообразие в основной поток технических дисциплин. Тем более что в школе наряду с математикой любил русский язык и до сих пор считаю, что человек, в первую очередь, должен знать язык и быть грамотным, и только потом — какие-то основы математики.

**Костя Ольшанников** окончил факультет кибернетики МИФИ.

В ходе исследования мы хотели узнать, можно ли написать морфологический классификатор, который не использует большого объема входных данных. Морфологический классификатор — это программа, которая может склонять-спрягать слова и по слову определять его морфологические характеристики (род, число, падеж, время). На данный момент есть морфологические словари (у Зализняка, например, там есть все слова и всех их словоформы с описанием собственно, в каком падеже, числе представлены эти словоформы). Так вот, задача была в том, чтобы программа не просто перебирала словарь и искала, есть ли в словаре нужное слово, а использовала этот словарь, чтобы «научиться» склонять слова, даже те, которых нет в словаре. Например, «ерепень» и «кукуська».

Сейчас такие программы есть, но все они используют кроме грамматического словаря другие источники информации, как правило, это большие размеченные корпуса текстов, то есть к каждому слову там приписаны уже род, число, часть речи (вручную, естественно, и это достаточно большой труд). Мы же хотели узнать, можно ли написать такую программу, чтобы она решала эту задачу достаточно эффективно, но, скажем так, малыми средствами, то есть использовала минимум информации, чтобы исключить ручной труд. В общем, выяснилось, что может (конечно, решает задачу не так эффективно, как аналоги, которые используют большее количество информации, но достаточно хорошо). Несколько методов показали очень плохие результаты, и об этом я не собирался умалчивать на защите.

Я, конечно, ожидал, что все будет работать хорошо. Но я никак не ждал, что один из методов вообще покажет почти 100% ошибок, второй же показал около 75% ошибок. Первая мысль при таких результатах у меня была: «Блин, как я с этим вообще защищаться буду!» Но после разговора с научником я все же понял, что отрицательный результат — тоже результат, и его просто надо правильно объяснить, разобраться, почему именно так.

В итоге я защитился на отлично. Комиссия особо вопросов не задавала. То ли доклад был хороший, то ли просто мало что поняли из работы. Все точно понял мой консультант, сидевший в комиссии, но он — понятно, почему — вопросов не задавал.

Выбор темы на карьере пока никак не отразился, работаю я пусть и программистом, но в другой области. По поводу дальнейших исследований — продолжать их не планирую, если это и будет, то только самостоятельно, в качестве хобби. Я не хочу идти в аспирантуру в нашем институте, так как мне очень не нравится руководство и то, что там происходит. Возможно, смогу продолжить исследование, если поступлю в ШАД Яндекса.

«Каковы принципы, истории успеха и сложности православной бизнес-этики в России?»


Когда нам на курсе рассказывали, как лучше выбирать тему для диплома, преподаватель посоветовал выбрать направление, которое либо нам просто очень интересно по жизни, либо может пригодиться в карьере. Я выбрала первое, а в итоге получилось, что и второе. Проживая в Великобритании, я много лет по работе была связана с российским рынком. К сожалению, часто приходилось видеть, как печально обстоят дела с этикой в бизнесе. Будучи православным человеком, сама задавалась вопросом — а как должен себя вести православный человек в своей деятельности? Стала искать информацию на эту тему и решила узнать, есть ли уже такие примеры в России, с какими сложностями они сталкиваются, и вообще — что дает православная этика предпринимателю. Должна отметить, что многие говорили, что тема очень сложная, что православие осуждает бизнес и никакой православной этики быть не может. В том числе об этом мифе моя работа.

**Дина Иванова** окончила Манчестерскую бизнес-школу.

Православие не осуждает бизнес и богатство, гораздо важнее то, как человек распоряжается богатством, которое ему дано. Как говорил Амвросий Оптинский: «Можно спастись и в богатстве, и в бедности. Сама по себе бедность не спасет. Можно обладать и миллионами, но сердце иметь у Бога и спастись». Важно, чтобы человек не стал рабом того, что имеет. Этике Долга Канта православие противопоставляет Этику Любви. Этика Канта, возможно, хорошо подходит для западного общества с его акцентом на индивидуализме, но может столкнуться с определенными сложностями в России, где культура по своей сущности соборна и общинна, и следовательно, подход должен также включать в себя и эти аспекты.

Мои интервью с предпринимателями показали, что несмотря на разницу в формулировках, они видят свою деятельность через призму, со вторичной ролью прибыли, но с помощью сотрудникам, нуждающимся и обществу. Это особенно четко проявляется на принятии решений: в каких проектах участвовать, от каких отказываться, как распределять прибыль, на какие благотворительные проекты тратить средства — зачастую вопреки коммерческому интересу. Что отличает православного предпринимателя — это то, что он постоянно задумывается об «искушении». В компаниях с православной этикой выше лояльность сотрудников, меньше текучка кадров, больше честности и открытости в отношениях, выше мотивация персонала, больше доверия, у людей есть возможность вместе делать добрые дела — всем миром.

Я недавно получила подтверждение оценки — сдала диплом с отличием (в нашей магистерской программе нет защиты как таковой, оценку и комментарии получаете по электронной почте). Отзывы были самые позитивные — комиссия оценила новизну и оригинальность исследования и подхода. В процессе работы над проектом встретилась со многими интересными людьми. Дальше планирую связать свою карьеру с этой тематикой. В ходе работы я увидела, что тема православной бизнес-этики находит отклик и интересна очень многим.

«Влияние социальных характеристик и социальной микросреды на социальные траектории пациентов психиатрических больниц»


Я выбрала эту тему еще в конце второго курса и с третьего занималась только ей: читала самую разную литературу, научную и художественную. Уверена, что на меня также оказало влияние общение с моим преподавателем по философии С.М. Гавриленко, привившим мне любовь к Бурьде и Фуко и хороший интеллектуальный вкус в целом.

**Лика Литвинова** окончила социологический факультет МГУ.

Мое исследование о том, как влияет госпитализация в психиатрической больнице на дальнейшую жизнь ее пациента — на круг его общения, карьерный рост, будущее его семьи и отношений с близкими и не очень. Именно госпитализация, а не болезнь — я старалась сделать исследование максимально социологическим, сознательно выводя за скобки любые медицинские и психологические аспекты. Мне повезло наблюдать за жизнью больниц двух типов и общаться с пациентами, прошедшими через те и другие — те, что принято считать традиционными, «закрытыми» больницами со строгим регламентом внутренней жизни и «альтернативные», «открытые» клиники, где практикуются альтернативные методы лечения, свободный режим жизни пациентов и свобода перемещения.

В итоге я узнала, что госпитализация в традиционный психиатрический стационар — это, как и ожидалось, сильнейшая травма, которая, как правило, бьет сразу по всей жизни пациента. Пребывание в альтернативной лечебнице по своим последствиям было далеко не так болезненно. И в то же время главным фактором, который позволяет вернуться в «нормальную» жизнь, является не клиника, а окружение, которое либо «вытаскивает» человека обратно, либо нет.

Это была, по сути, моя первая серьезная полевая работа, и я как начинающий исследователь догадывалась, что мне потребуется большой запас моральных сил и психологической устойчивости — но даже близко не представляла, насколько большой. Во-вторых, до сбора материалов к диплому я никогда не общалась с людьми с диагностированными психическими заболеваниями. И меня поразило, насколько они разные — с кем-то мне было общаться очень и очень трудно, хотя изначально я была на стороне больных и едва ли не отрицала существование психических болезней и их ярких проявлений, сводя их к отличиям от социальной нормы. А кто-то оказался для меня приятнейшим собеседником, и с некоторыми из них я общаюсь до сих пор, вот уже несколько лет.

Я защитилась на отлично, и хотя три года кафедра наблюдала за мной с опаской, на защите о работе были весьма положительные отзывы. От продолжения исследования по теме я отказалась, от исследовательской работы на время тоже — я чувствовала, что буквально выдохлась. Сейчас думаю о возвращении в науку.

«Народная терминология как отражение мышления традиционных исполнителей»


В консерватории образование строго академическое. Курс народного творчества проходит на историко-теоретическом факультете только один год в начале обучения. Так что интерес к народной музыке часто перекрывается другими дисциплинами, такими как история зарубежной или русской музыки, теория музыки, полифония, анализ формы. Сначала мне хотелось написать диплом по музыке Баха или еще более ранней — менестрелям, трубадурам, труверам. Но во время одной из практикантских этнографических экспедиций в конце первого курса в Краснодарский край я случайно попала на фольклорный фестиваль, который устраивал Российский фольклорный союз. На нем собрались ученые и любители, которые главным делом своей жизни считают сохранение традиционной культуры. Но, кроме этого, они еще и сами поют.

Меня тогда покорил один исследователь, впоследствии ставший моим учителем — Андрей Сергеевич Кабанов. Он не только учил людей петь так, как поют народные исполнители, но и стремился вернуть песню обратно в нашу жизнь: раньше весь быт людей был наполнен песнями разных жанров: календарными, ритуальными, протяжными, шуточными. Я, до тех пор никогда не стоявшая в песенном кругу, на фестивале вдруг ощутила мощную энергетику звука, насыщенное многоголосие, удивительную красоту мелодики. Это был какой-то экстаз, даже полубезумие что ли. В фольклор, как я потом узнала, все так и приходят — через острую влюбленность, больше даже похожую на зависимость или болезнь.

**Анна Утешева** окончила историко-теоретический факультет Московской консерватории.

Главными героями моего диплома являются традиционные исполнители — пожилые жители деревень различных областей России, которые, не имея специального музыкального образования, поют удивительные по сложности народные песни. Они обладают также особыми знаниями об искусстве ансамблевого исполнения. По

материалам собственной этнографической практики, рукописям и публикациям научного

центра мне удалось собрать своеобразный терминологический словарь, состоящий примерно из тысячи высказываний певцов о том, как следует исполнять и понимать народную песню. Мне хотелось раскрыть эту тему не только для научных целей, но и для собственной практики — я сама пою в народном ансамбле и учу петь людей, большинство из которых не имеет музыкального образования.

Сейчас я продолжаю исследование этой темы, заканчиваю писать диссертацию. Этот выбор сильно отразился на моей карьере. Основной деятельностью для меня сейчас является преподавание фольклора детям в школе и взрослым в нашей студии — фольклорном ансамбле-лаборатории «Камышинка».

«Влияние новых медиа на социальные процессы в британском обществе на примере сервиса микроблоггинга Twitter»


Над темой я начала думать, пока была на стажировке в Германии — то, как немцы преподавали и вели свои исследования, очень впечатляло меня. Из диплома хотелось сделать настоящий инновационный фейерверк: из своей немецкой комнаты площадью 2×2 метра я писала длинные пространные письма своей научной руководительнице о том, как в одном тексте прекрасно было бы увязать и медиа, и сравнительный анализ России и Европы, и социокультурную составляющую. Сначала мы хотели остановиться на анализе репрезентации России в немецких и британских медиа, но потенциальный диплом выходил каким-то ужасным скучным монстром с размытыми выводами. В полном отчаянии, что вместо фейерверка выходит вялая петарда, я стала подписываться на твиттеры всех возможных и невозможных медийных домов, чтобы не пропустить, что они пишут про Россию. Собственно, вот так вдруг я и подсела на это изобретение человечества.

**Ира Сергеева** окончила факультет иностранных языков и регионоведения МГУ.

Удивительно было, что твиттер в разных странах оказался совершенно разным. По приезде я примчалась к научруку и взахлеб стала описывать идею того, что твиттер — не просто платформа, а участник социальной и культурной жизни общества, на что она ответила: «Все это очень интересно. А что такое твиттер»? То есть авантюра была полная — браться за эту тему и доказывать ее жизнеспособность на факультете, где пишут исследования явно более классического и научного характера. Моя работа посвящена тому, как твиттер повлиял на жизнь англичан. Сначала трудно было и самой поверить и убедить окружающих, что эта платформа вообще что-то там может менять, ведь это обычный сайт, где пишут про «как я попил кофе» и вывешивают свои фотографии.

Но на самом деле все оказалось гораздо интереснее. В Британии твиттер изменил судебное законодательство, его теперь используют в совершенно потрясающих проектах и в прессе, и на телевидении. Он разрушил личную жизнь футболиста Райана Гиггза, страничку Стивена Фрая можно читать как одну большую новую книгу, в какой-то момент платформу на территории страны хотели вообще закрывать (привет из солнечной Ливии и не столь солнечной Белоруссии), и — это моя любимая находка — какие-то гики взяли и с помощью твиттера написали коллективную десятиминутную оперу, которую впоследствии поставили на сцене Royal Opera House. И все это на фоне того, как в русском секторе твиттера на начало исследования (начало 2011 года) не происходило ничего. Ну, разве что Медведев начал осваивать его просторы, но тогда он даже фотографии кота Дорофея не вывешивал.

В Великобритании все далеко не так спокойно, как мы могли бы себе представить: в 2011 году по Лондону прокатились страшные беспорядки. Когда все утихло, власти всерьез заговорили о необходимости запретить или хотя бы ограничить твиттер на территории страны. В Британии с историей ее демократических традиций это смотрелось совсем дико, поэтому специалисты провели анализ всех твитов, написанных в неспокойное время. Удивительно — ни одного призыва к бунту там не было.

Исследовательской литературы по твиттеру просто нет. Ни одной книги, написаной с хоть немного научной точки зрения. Приходилось выкручиваться, подстраивать свое исследование под уже известные теории медиакоммуникации, таскать по предложению из статей медиааналитиков. С другой стороны, пробираться впервые сквозь эти джунгли было безумно интересно.

Все закончилось вполне удачно: я защитилась и получила рекомендацию в аспирантуру. Перед защитой я опасалась, что за 15 минут вряд ли удастся объяснить очень заслуженным профессорам в комиссии, что вообще такое твиттер и почему его можно исследовать как социокультурный феномен. Тем не менее все прошло даже лучше, чем я могла представить: вопросов было море (в том числе и удивительный: «А можно ли сравнить твиттер с крышкой пароварки, через которую выходит социальное напряжение?»), а главной своей победой я считаю тот факт, что самый уважаемый член комиссии подошла ко мне в коридоре и заговорщицки прошетала: «Я тоже хочу попасть в твиттер. Расскажете, как?» Я работаю сейчас в большой медийной корпорации, где эта платформа играет далеко не последнюю роль в сборе новостей. Надеюсь, что смогу совмещать работу с аспирантурой — очень хочется продолжить тему: слишком много интересного в диплом просто не поместилось!