© Федор Ратников

© Федор Ратников

Журнал «для городских интеллектуалов» The Prime Russian Magazine существует уже два года, но только несколько месяцев назад начал по-настоящему привлекать к себе внимание. T&P поговорили с главным редактором журнала Максимом Семеляком о концепции и устройстве журнала, о его будущем развитии, о самореференции в современных СМИ и необходимости журналистского образования.

— Как был задуман и создан PRM?

— Его придумал издавать банкир по имени Роман Попов. При нем тогда обретались некие издатели, которые собственно меня и пригласили. Я позвал на помощь Олега Кашина, который тогда сидел без работы, потому что «Русская жизнь» закрылась — Кашин, впрочем, проработал не больше недели, поскольку его быстро позвали назад в «Коммерсант». Издателям собственно принадлежит и это странное название. Кашин, помнится, хотел назвать журнал «Русский европеец».

— Почему, кстати, он так называется?

— Тому есть минимальное объяснение — изначально планировалось, что это будет двуязычный журнал и что он будет распространятся в Европе и вообще будет посвящен преимущественно русской жизни в экспортном варианте. Название, надо сказать, не одну вас насторожило — например, помнится, я хотел взять интервью у лингвиста Игоря Мельчука, на что он ответил, что поскольку он еврей, то разговаривать с журналом, который так называется, он не станет в принципе. Как бы там ни было, после первых трех номеров все зашло в некий тупик. В конце концов Попов расстался с издателями и предложил мне придумать, как это все можно переделать и в какую сторону двинуть. Грубо говоря, мы с Поповым договорились о главном — нужно делать некий журнал, заставляющий, если угодно, людей мыслить; мы просто не до конца понимали, в какую форму это облечь. Ну и вдохновленный этим карт-бланшем, я позвонил Льву Данилкину, позапрошлым летом мы с ним вдвоем набросали некое подобие концепции и с тех пор этим занимаемся.

— И в чем заключается эта концепция?

— Ну, концепция — это слишком служебное слово, для внутреннего пользования, не очень хочется на таком языке изъясняться. Давайте я просто поясню, чего примерно хотелось. Хотелось сделать некую альманахоподобную вещь, где было бы много переводного нон-фикшна, ученых бесед, стихов, отрывков из каких-то графических романов, справочного материала, и чтобы все это было, как недавно в «Новой газете» выразилась Инна Шульженко, в жестком корсете культуры. Если угодно, это образовательный проект, причем в первую очередь для меня самого. Я довольно давно занимаюсь всякой журналистской писаниной, и мне сейчас самовыражение как таковое уже не очень интересно, мне интересно разобраться в каких-то вещах, и вот с помощью этого журнала я это пытаюсь сделать. Я бы, например, с удовольствием сейчас получил второе образование, но поскольку сделать это у меня уже нет ни времени, ни возможности, то я это как-то сублимирую в журнале.

— Как устроен журнал?

— Несколько лет назад в Голландии я купил американский журнал Lapham's Quaterly, и он меня очень вдохновил — впрочем, LQ, конечно, куда более академичен, историчен и всеведущ, мы попроще и поживее, смею надеяться. Там каждый номер посвящен одной теме, будь то «Еда», «Магия» или «Знаменитость» — и дальше просто идут тексты всех времен и народов, такая сфокусированная человеческая мудрость. Этот принцип мы слегка и позаимствовали, но с известными переделками.

— Вы много переводите западной литературы, а как вы выбираете русских авторов? Это исключительно личные предпочтения?

Владимир Борисович Микушевич — переводчик Кретьена де Труа, Новалиса, Гофмана, Бодлера и Юнгера, религиозный философ и писатель, автор романа «Воскресение в Третьем Риме».

— Мне нравится, как берет интервью Александр Юсупов, как пишет Инна Кушнарева, Антон Горленко вот недавно очень хорошо написал про брежневскую архитектуру, да мало ли… Авторы — не то чтобы мое личное предпочтение, это мы вместе с Данилкиным их приглашаем. Ну а поскольку я, скажем так, чуть более либерал, а Данилкин чуть более мракобес, вот и получается что-то вроде Джона Лерер meets В.Б. Микушевич.

— Журналу уже два года, но его аудитория по-прежнему остается совсем небольшой. Почему так происходит? Или вы не стремитесь к ее увеличению?

— У нас вообще-то реальный тираж 45 тысяч, кроме того, есть электронные приложения, мне кажется, на данном этапе этого вполне достаточно для Москвы, учитывая известную затейливость собственно содержания. В конце концов, у нас не было стремления закидать весь город текстами про дарвиновских предтеч, Кима Фаули и феноменологию юмора.

— А почему до сих пор не было проявлено внимание со стороны других СМИ к вашему журналу?

— Видите ли, я в принципе не вполне понимаю, с какой стати одним журналам проявлять внимание к другим. Я вообще не слишком симпатизирую тому, что сейчас журналисты устраивают в плане самореференции: все эти бесконечные круглые столы на тему «что нам делать с самими собой», эти интервью друг с другом, эта личная переписка под предлогом колонок. Знаете, Светоний в «Жизнеописаниях Цезарей» пишет, что Тиберий однажды дошел до того, что наградил автора пьесы, действующими лицами которой были дрозд, устрица, мухолов и белый гриб. Разговоры журналистов между собой чаще всего напоминают именно беседы мухолова и гриба, по крайней мере интервью со мной уж точно из таких.

— Но почему бы не рассказать читателям, что вот появился такой журнал — может быть, единственный качественный журнал о культуре? Таким образом и аудиторию как раз можно привлечь.

— C эпитетом «единственный» вы явно погорячились. Реклама все-таки должна быть адекватна продукту, это же не вопрос мгновенного трафика. Странно кричать на всех углах: срочно бегите читать эссе Джулиана Барнса о книгах (хотя, справедливости ради, оно у нас вышло раньше, чем в Англии).

— За счет чего существует издание?

— За счет человека по имени Роман Попов.

— А для Попова этот журнал — своего рода меценатство?

— Я думаю, вам лучше спросить это у него, в разговорах со мной слово «меценатство» не звучало. Могу лишь сказать, что для него это важная история и он в редакционной работе живо участвует.

— Журнал ведь не приносит никакой прибыли?

— Я вполне отдаю себе отчет в том, на каком свете нахожусь — эта история и не предполагала прибыли на данном этапе, по крайней мере в графу «осень 2012» я не вписывал никаких цифр. Я прекрасно понимаю, что текст, в котором встречается слово «ноуменальный» продать несколько сложнее, нежели текст без такого слова. Однако мне почему-то хочется, чтобы оно было, и я полагаю, что в долгосрочной перспективе всем от этого будет только лучше. Кроме того, забегая вперед, я могу сказать, что журнал — это только первый шаг, то есть для Попова это не какая-то репутационная игрушка. Дальше все будет развиваться уже в других областях. Я это к тому, что история заключается не в том, что вот пришел хитрый Семеляк, сел на шею банкиру и морочит ему голову. Да нет, в представлении Попова все это обещает быть длинной системной историей, по крайней мере я намерен в ближайшие годы заниматься только этим.

— Вы планируете в какой-то момент начать его продавать?

— Мне кажется, журнал такого рода должен быть бесплатным, как вход в музей, если угодно.

— А как, по-вашему, может ли вообще сейчас существовать такой вот просветительский журнал, но который — в отличие от вашего — будет ставить своей целью прибыль?

— Вообще-то, меня и самого интересует ответ на этот вопрос, поэтому собственно и я занимаюсь этим журналом. Прибыль — это вообще долгая история, особенно в нынешней ситуации с медиа, особенно со столь специфическими. Мы выпустили всего дюжину номеров, то есть мы, в общем, где-то в середине инвестиционного цикла находимся, выражаясь казенным языком.

— А если вспомнить недавнее закрытие журнала Citizen K, то не кажется ли вам, что это как раз символ того, что качественные бумажные издания сегодня уже не могут существовать?

— Если уж вы заговорили о символических значениях, то он уж скорее повсеместно признан символом закручивания гаек, насколько я успел заметить. Я не знаю истинных причин, по которым закрыли этот журнал, могу о них догадываться, но чего попусту болтать.

— Нужно ли журналистам, которые будут делать эти «качественные» — да и любые другие — издания, специальное журналистское образование?

— У меня нет журналистского образования, по этому поводу я никогда специально не переживал, а теперь скорее жалею. Насколько я помню, в девяностые журфак было принято поливать грязью на предмет того, что нормальных журналистов они якобы не выпускают. И вывод из этого сделали такой, что журналисту вообще никакого образования не надо. Я лично четко знаю, каких навыков мне не хватает. Иначе говоря, я бы сам для себя составил какой-нибудь курс, скажем, на год, и с удовольствием прослушал.

— За какими журналами и изданиями будущее?

— Я не возьмусь прогнозировать, могу сказать лишь о том, что мне интересно самому. Мне интересно взаимопроникновение глобального и маргинального. Понятно, что главные проблемы будут возникать у срединных моделей, которые так хорошо работали доселе — среднестатистический мужской журнал, среднестатистический женский журнал и т.д. Теперь же нужно предлагать либо больше, либо меньше. Либо диктовать, либо совсем уж подстраиваться. А как-то абстрактно соответствовать некоему абстрактному читателю, заключенному в рамки «25-40 лет, высшее образование, хороший достаток и пр.», уже едва ли получится. Нет, теперь медиа должны либо глобально рассчитывать на человека вообще со всеми мыслимыми его запросами, либо предельно конкретизировать — вот этот журнал рассчитан на мужчину 28 лет, носящего, я не знаю, одежду All Saints, слушающего такую-то музыку, имеющего такой-то разрез глаз, и так далее вплоть до абсурда. Я помню, в конце девяностых мои знакомые как-то все ужасно развеселились, обнаружив, что в каком-то московском издательстве выходил журнал под названием «Мясной фарш недорого». А меж тем это и есть будущее — журнал «Мясной фарш недорого». Только надо, чтоб появился еще «Мясной фарш дорого», а также еще какие-нибудь фарши. Меня, признаться, очень занимает подобная фрагментация.

— Какие процессы происходят в обществе, если есть потребность в таких нишевых изданиях?

— Я не думаю, что сейчас можно говорить о каком-то едином обществе, а что до процесса, то он очевиден — переход от старых форм медиа к новым. Все молятся на новые медиа, но мне кажется, что куда более интересная вещь — это встряска старых. У Мандельштама где-то было сказано: если можешь делать новое — делай новое, если не можешь, тогда просто прощайся со старым, но делай это так, чтобы спалить его огнем своего прощания (не ручаюсь за точность цитаты). И эти процессы огневого прощания со старым, они как раз самые интересные сейчас. Ведь что происходит? Все эти медиааналитики, которые непонятно откуда на нас свалились, from outer space, последние лет пять повторяют одну мантру насчет того, что бумага, да и вообще профессия, умирает. Так оно и есть, я только не понимаю, зачем об этом с таким сладострастием твердить. Естественно, даже самый невозмутимый человек, работающий в этой индустрии, заслышав такое, начинает нервничать. А когда человек начинает нервничать, он начинает делать непредсказуемые вещи. Мне кажется, что упомянутый вами Citizen K — это как раз и был пример такого огневого прощания. Глянцевые журналы всем осточертели, правила, по которым они делаются, устарели — значит, нужно плюнуть на правила, поставить на обложку Борю Куприянова, начать печатать дико замысловатые тексты и так далее. Безотносительно того, правильно это или неправильно, это встряска и это не какой-то медиааналитик нашептал, а просто люди сами пустились вот в такой пляс. Честно говоря, мне не очень интересно, как будут выглядеть искомые новые медиа (из примеров такого рода я могу привести разве что W-O-S — занятный проект, хотя мне он уже определенно не по возрасту), мне куда интереснее, как будут агонизировать и хлопать дверьми старые. И в этом смысле PRM — журнал довольно старообразный, но при этом с большим сдвигом по фазе.

— А вы вообще можете назвать свой журнал журналом не для всех?

— Нет, а с какой собственно стати? Я не математик, не нейрофизиолог, у меня более чем скромное филологическое образование, а занятия журналистикой, увы, вообще не слишком способствуют интеллектуальному росту. Так что уж если я могу прочитать этот журнал, то и остальным он должен быть понятен.

— И все-таки с трудом верится, что люди в метро будут читать этот журнал.

— Почему? А где же людям еще читать? Я вот в метро читаю. Вообще, его герметичность сильно преувеличена. Я вообще считаю, что PRM — развлекательный журнал, по крайней мере я его делаю с таким настроем. То, что мы зачастую печатаем — какие-то свежие тексты того же Барнса, Талеба, Маккьюэна, Жижека, Коупленда — это ж самый что ни на есть мейнстрим, дачное чтиво.

Вообще, знаете, я десять лет работал музыкальным обозревателем. И так всегда выходило, что примерно 70 % процентов музыки, которую я поднимал на щит, ну ни при каком раскладе не собрала бы стадиона (хотя я-то как раз очень люблю эти моменты, когда музыка собирает стадионы). Так что мне не привыкать. Во-первых, всякое бывает, и самые непредсказуемые вещи вдруг начинали нравиться всем и каждому. А во-вторых, я просто знаю, что так надо и все.