На счету британского дизайнера и архитектора Томаса Хизервика такие проекты, как сворачивающийся мост в Лондоне, сумки Longсhamp, британский павильон на World Expo Shanghai и новый лондонский автобус. Он же спроектировал чашу для Олимпийского огня, представленную на открытии Игр в Лондоне этим летом. После лекции дизайнера на Bookmarket T&P поговорили с ним о функциональности вещей, человеческом измерении в городском планировании и о том, почему его привлекают странные вещи.

— Как вам парк «Музеон»?

— Он очарователен. Это как если бы ты пришел домой к кому-нибудь, кто увлекается коллекционированием. Квартира моей мамы всегда была полна разного хлама. И мне это ужасно нравилось. Намного больше, чем хорошо спланированная квартира, где просто все идеально. А в этом парке — куда ни посмотришь — везде взгляд цепляется за что-то интересное. Хотя я, конечно, не могу сказать, что там было временное, а что постоянное.

— Это благодаря коллекции вашей мамы у вас зародился интерес к дизайну?

— Я думаю, да. Ведь если понаблюдать за маленькими детьми — им интересно вообще все вокруг и почему оно такое, какое есть. А мне просто представился шанс сохранить это ощущение, исследовать мир со своим любопытством и интересоваться устройством вещей. Когда читаешь газеты и журналы, там всех интересует будущее: что произойдет, что люди сделают, какие вообще возможности у человечества. А для меня это все дизайн: что мы решим делать дальше, как можно расширить границы возможного. Мне пришлось поохотиться за подходящим словом, потому что все эти сферы деятельности сейчас так разделены: они называются архитектура, искусство, инфраструктура, инженерное дело, ландшафтный дизайн, дизайн мебели — а для меня это все одно и то же. Одна дисциплина, построенная на идеях, которые непосредственно связаны с миром вокруг нас. Меня интересует, как функционирует мир вокруг. Именно этим я и пытаюсь заниматься в своих проектах. Это отдельное человеческое измерение: насколько все это удобно, насколько оно функционально. При этом нельзя разделить эстетику и промышленный дизайн, просто, по-моему, эстетика это такой более очевидный аспект функциональности.

— То есть в своей студии принцип совмещения разных дисциплин вы ввели с самого начала? Или это пришло позднее?

— Я чувствовал, что это нужно было обговорить, когда я начинал. Для меня все это была одна дисциплина в любом случае, речь не шла об объединении многих дисциплин. Междисциплинарность — это просто такое модное понятие, о котором люди часто говорят. В нашем случае это скорее попытка увидеть все это как элементы целого, вместо того чтобы рассекать одну дисциплину на части.

«Моя работа как раз в том, чтобы сделать каждого из нас немножко необычным, немножко странным, немножко неуклюжим. Попытаться сохранить это чувство странности и особенности, при этом по возможности способствуя прогрессу»

Изначально идея заключалась в том, чтобы, отталкиваясь от стратегического взгляда, охватывающего весь город, что свойственно любому генеральному плану, прийти к чему-то более человечному. Ведь в конце концов все, что ты создаешь, имеет свое человеческое измерение — это вещь, которую можно подержать, потрогать. Поэтому городское планирование включает в себя, например, дизайн мебели. Потому что можно посмотреть на тот или иной объект в Google Earth. Но в какой-то момент кто-то будет стоять в 10 сантиметрах от него, и нужно понимать, какими качествами этот объект будет обладать, как будет восприниматься с такого расстояния. И тут ювелирное дело и общее городское планирование совмещаются — и вот это меня очень интересует.

— В проектах вроде нового лондонского автобуса вы как искали баланс между старым и новым?

— Проект нового автобуса для Лондона, который мы сделали, действительно идет по следам проекта пятидесятилетней давности. Но до сих пор — в течение этих пятидесяти лет — ни одна команда не имела возможности спроектировать абсолютно новый автобус специально для Лондона. То есть автобусы покупались, адаптировались к новым условиям и требованиям безопасности, немножко менялись. Поэтому, когда Лондонское транспортное ведомство набралось смелости и уверенности, чтобы сделать цельный проект — это был уникальный шанс. И я ощутил огромную ответственность за то, чтобы максимально его использовать.

За последние 50 лет Лондон очень изменился, в том числе транспортная система и само общество. У нас была возможность сделать автобус, который потребляет вдвое меньше энергии чем те, которые ездят по улицам города сейчас. Так что мы не ставили перед собой задачу сделать что-то, что будет согревать людей ностальгической привязанностью к прошлому. Нам нужно было сделать автобус, который не будет выглядеть, как гигантский кирпич, вроде этих огромных европейских туристических автобусов, а будет сохранять, в том числе и визуально, это ощущение подвижности. А с прошлым его связывает открытая платформа сзади, причем она опять же сделана не ради ностальгии по прошлому, а потому что она очень практична. Она дает людям возможность не быть пленниками на автобусе, когда остановка уже в трех метрах, но ты не можешь вылезти, потому что водитель не открывает двери, не доехав до остановки. То есть было здорово подумать о том, что сейчас будет самым полезным. Но я чувствовал, что не должен возрождать прошлое, если в его возрождении нет необходимости.

«Во что я верю, так это в то, что люди ждут многочисленных формул, ждут ощущения, что у каждого места свой закон. Моя формула — это как можно больше думать о человеческом измерении в любом городском проекте. Ведь все начинается с внимания к людям, которые здесь живут и этим пользуются»

Когда мы начали работать, кстати, к нам частенько подходили и спрашивали: «А какого цвета будет автобус?» И мы говорили: «Красным он будет, красным!» Потому что в Лондоне это традиция, и мы хотели укрепить ее, а не раздробить ее еще сильнее в общей какофонии лондонских улиц: смеси зданий, людей, велосипедистов, мотоциклистов, рекламы. Если автобусы разных цветов, это нисколько не поможет Лондону сохранить визуальную чистоту. Поэтому мы снова ввели несколько идей, представленных пятьдесят лет назад, но только если они были лучше новых.

— У вас самые разные проекты: от сумок до электростанции. С чего вы начинаете работу, когда беретесь за что-то новое и незнакомое?

— Каким бы ни был проект, мы всегда начинаем одинаково: будь то сумка, автобус, офисное или арт-пространство или торговый центр. Мы начинаем с набросков и разговоров. У меня очень хорошая команда. Мы садимся вместе и анализируем, проводим исследования, а потом пересматриваем это все и пытаемся переформулировать проблему своими словами. И потом постепенно, через бесконечные пересмотры, приходим к решению. И часто ты делаешь шаг вперед и шаг назад, но постепенно подбираешься все ближе и ближе к тому, что тебе хочется сделать.

Есть такая романтическая идея, что один человек должен просто выступить вперед и провозгласить, что у него есть идея. А окружающие просто отступают и аплодируют. Но наши методы это постоянное обсуждение, рисование, создание тестовых моделей в наших мастерских в студии. Но каждый проект очень индивидуален. И мой главный интерес как раз в том, чтобы не создавать свой стиль, а каждый раз пытаться изобрести что-то новое. Ведь вещи, которые нам больше всего нравятся в поездках, они обычно не новые. Потому что новые вещи очень похожи друг на друга по всему миру, а старые как раз очень характерны для определенного места. Так что, когда я работаю над чем-то в студии, я в первую очередь стремлюсь сделать что-то, что сделает это место особенным. Я не чувствую необходимости в том, чтобы люди смотрели на проект и сразу думали обо мне. Я хочу, чтобы они думали об этом месте. У меня однажды был случай, когда я приехал в один из известнейших городов мира, увидел там здание и сразу понял, кто его спроектировал. Такая бетонная рама, уходящая вверх. Это было очень грустно, потому что бренд дизайнера был сильнее, чем бренд места. Так что всегда нужно сначала изучить историю места, проекта или объекта. Но вообще, мы всегда начинаем с позиции максимальной невинности. А потом, по мере работы, ты становишься экспертом. Вообще, эксперты играют ключевую роль в команде. И, кстати, заказчик очень часто эксперт.

© Роман Кузнецов

© Роман Кузнецов

— А заказчику какие-то необычные идеи вы как представляете? И как вы с ними работаете, если они начинают нервничать и сомневаться: например, насчет красноты автобуса?

— В архитектурном мире все стоит таких денег, там такие финансовые инвестиции, что никто ничего не закажет без стопроцентного обоснования всех аспектов проекта. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь сказал: «Делай что хочешь, я оплачу». Это всегда их проект, и это ты помогаешь им что-то сделать. Ты думаешь именно о заказчике и о том, что ему нужно и как заставить вещи работать на его дело. В случае с британским правительством, которое выступило в качестве заказчика британского павильона в Шанхае, мы начали с того, что обдумали их цели и стали работать по бюджету, который был вдвое меньше, чем бюджеты других западных стран там представленных. То есть с самого начала мы анализировали возможные решения и постоянно делились ими с заказчиком, чтобы убедить их. Убедить комиссию — это самая важная часть, на которую тратиться очень много времени. Но ты сам становишься заказчиком. Еще до того, как ты встречаешься с ними. Ты должен понять его образ мысли заказчика и уже относительно этого пробуешь все идеи. Ты должен стать заказчиком. И когда ты представляешь проект, это как если бы они представляли проект сами себе.

— Вы для себя выработали какие-то формулы городского планирования?

— Мне очень надоели формулы любого рода, потому что мне кажется, что было уже столько архитекторов, которые создавали какую-то одну формулу и пытались убедить мир, что так и надо работать. Как будто одна формула сработает везде. Во что я верю, так это в то, что люди ждут многочисленных формул, ждут ощущения, что у каждого места свой закон. Моя формула — это как можно больше думать о человеческом измерении в любом городском проекте. Ведь все начинается с внимания к людям, которые здесь живут и этим пользуются. Поэтому часто о зданиях думают как о едином монолите, в то время как на самом деле, например, нужно намного больше думать о нижних этажах, потому что это то, с чем чаще всего сталкивается большинство из нас. То есть очень часто ты чувствуешь, что в задумке было открыточное мышление вместо мышления снизу вверх. Я бы сказал, моя работа — создавать формулы для каждого отдельного места.

— То есть у вас нет внутренних критериев идеального городского пространства?

— Нет. Каждый город, в котором мы оказываемся, имеет самые разные пространства, разные идеи, которые нас удивляют и радуют. Двадцать лет назад мысль о том, чтобы в любом публичном месте была кофейня с капучино, была привлекательной, но это потому что тогда очень мало где в Великобритании это было. Но как только что-то превращается в знакомую формулу, в клише, твое мышление меняется. То есть я максимально открыт максимальной необычности. И это, мне кажется, будет главной проблемой в будущем. Необычность — со всей разницей в экономиках разных стран — часто находится там, где люди бедны. А потом, как только территория начинает развиваться и появляется средний класс, всем начинает хотеться чего-то одного. Так что моя работа как раз в том, чтобы сделать каждого из нас немножко необычным, немножко странным, немножко неуклюжим. Попытаться сохранить это чувство странности и особенности, при этом по возможности способствуя прогрессу. Но прогрессу, который не уравняет все до степени монотонности и скуки. Пока мы думаем, что мир становится лучше, мы сами становимся менее ценными.