«Плохой художественный перевод — это клевета на писателя, которая тем отвратительнее, что автор почти никогда не имеет возможности опровергнуть ее», — писал один из основателей великой русской переводческой школы Корней Чуковский в середине прошлого столетия. С какими трудностями сталкивается современный переводчик? В чем особенности русского языка? Кто переводит современную русскую литературу в Бразилии и Китае? «Теории и практики» публикуют тезисы самых интересных выступлений на Втором международном конгрессе литературных переводчиков.

Мишель Берди о достоинствах русского языка

Журналист, переводчик, автор колонки в The Moscow Times и книги Russian Word’s Worth, живет в России с 1978 года.

Моя постоянная тема — это «ложные друзья переводчика». Не могу утверждать наверняка, но есть ощущение, что слова, которые заимствуются из английского, имеют в принимающем языке эквивалентное значение примерно шесть месяцев, а потом оно быстро меняется. Например, слово «гламурный». По-английски слово glamorous очень сложное, его значение идет от древнешотландского слова grammar. Оба слова, glamour и grammar, были связаны с заговорами, чарами. В английском glamorous есть романтика очарования, сексуальности. На русском языке слово «гламурный» появилось лет 10 назад и действительно около шести месяцев сохраняло английское значение: гламурная девушка (glamorous girl), гламурное фото (glamorous photo); а потом появились «гламурная керамика», «гламурная масленица» и так далее. Сегодня это слово в основном связано с самыми ужасными явлениями московской жизни. Так что за 10 лет значения английского и русского слова разошлись колоссально.

«Я слежу за изменениями в политическом языке. Например, до начала 90-х, когда в СССР коммунисты были «правыми», а либералы «левыми», а потом эти понятия изменились. Но все равно «русский правый» — это не то же самое, что «американский правый».

Когда в русском появляются новые слова или я пытаюсь уточнить какие-то оттенки (например, «ожидать» и «ждать»), я обращаюсь к носителям языка. Когда я завела собаку, у меня появилась прекрасная возможность общаться на эти темы с братством собачников: это люди от 13 до 70 лет, из совершенно разных социальных слоев, москвичи и приезжие. Иногда они начинают спорить по поводу моих вопросов: пара «ждать-ожидать» вызвала жуткие споры. А иногда все отвечают одинаково, хотя практически никто не может объяснить, почему. Одно из немногих различий — старшее поколение говорит, что гриб «сидит», а младшее — что «растет». Так я пытаюсь выяснить, надо мне обращать внимания на какие-то слова при переводе, или это устоявшаяся форма.

Также я слежу за изменениями в политическом языке. Например, до начала девяностых, когда в СССР коммунисты были «правыми», а либералы «левыми», а потом эти понятия изменились. Но все равно «русский правый» — это не то же самое, что «американский правый». Мои друзья, муж и жена, англичанин и русская, как-то обсуждали выборы, и муж, либерал, спросил жену: «За кого ты голосуешь?» Она сказала: «Как всегда — за правых». Он был в шоке. Но она ему объяснила: «Наши правые — это как ваши левые». Я пытаюсь ловить эти быстрые изменения.

© Van Wanten Etcetera

© Van Wanten Etcetera

Владимир Бабков об обучении технике перевода

Преподаватель Литинститута им. Горького, переводчик

Каждый студент хочет получить набор алгоритмов, однако работа литературного переводчика алгоритмизации не поддается. Начинающим можно дать только две рекомендации. Первая — переводить всю фразу целиком сразу. Вторая — сохранять авторское деление на фразы и абзацы (как в прозе, так и в стихах). Впрочем, и в этих правилах есть исключения.

Вот и все. Остальное решает интуиция. Поэтому первый перевод чаще всего бывает неудачным. Легких художественных текстов нет. Уловить интонацию автора может любой читатель, но передать ее на родном языке не так просто.

«Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое» пламенно борется с канцеляритом. Но для того же Кафки канцелярит совершенно необходим».

Правила и приемы — это различные вещи, и ими нельзя пользоваться слепо. Например, Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое» пламенно борется с канцеляритом. Но для того же Кафки канцелярит совершенно необходим. Или, например, всем говорят, что нужно заменять «сказал» разнообразными синонимами — «ответил», «заметил», «отрубил», «промолвил»; но ведь автор может иногда специально упрощать стиль, чтобы, скажем, как Хемингуэй, сделать текст более маскулинным.

Переводчик, который считает, что знает, как надо, теряет непредвзятость. В Литинституте на первом курсе мы даем всем студентам один и тот же кусочек, который потом обсуждаем. И они часто спрашивают: «А так можно?» Это очень школьный подход — привычка мыслить в категориях «можно» или «нельзя».

Дмитрий Петров о проблемах перевода и ускорении эволюции языка

Психолингвист, синхронный переводчик, автор методики интенсивного обучения иностранным языкам

Для художественного перевода более выигрышным было время железного занавеса, когда основным источником информации был словарь, а свидетельством компетентности переводчика служило обилие словарей в его библиотеке. Сегодня реальность меняется так быстро, что за ней не успевает ни один словарь.

Вторая проблема — это фрагментация языка, появление множества профессиональных и даже корпоративных языков. Переводчики сегодня часто не могут понять, что считать литературной нормой, а что варваризмом, экзотизмом или сленгом.

«Для художественного перевода более выигрышным было время железного занавеса, когда основным источником информации был словарь, а свидетельством компетентности переводчика служило обилие словарей в его библиотеке».

В таких ситуациях часто приходится обращаться к экспертам в данной сфере, будь то финансы, IT или что-то еще. В современной литературе речь часто идет именно о таких узких специалистах, и при переводе рассчитывать только на словари нельзя.

На мой взгляд, оптимальным решением проблемы было бы создание в режиме реального времени глоссариев, которые объединяли бы художественных переводчиков, работающих с определенными темами. Главное при этом не только идти в ногу со временем, но и не терять традиции художественного перевода и накопленный в этой профессии опыт.

Арлет Кавальер о переводе современной русской литературы в Бразилии

Переводчик, Центр перевода в Университете Сан-Паулу

Важной фигурой для русской литературы по-прежнему остается Гоголь, и перевод некоторых современных российских авторов ставит перед нами те же проблемы, которые появляются при переводе его текстов. Так же, как у Гоголя, игра слов, звуковые жесты (термин Бориса Эйхенбаума) и некоторый «словесный пируэт» являются существенными элементами современной русской литературы, которую зачастую трудно перевести или, скорее, переписать.

«Одним из самых сложных сюжетов современной русской культуры является вопрос о постмодернистском кризисе. Психология заменяется психопатологией, персонажи парят вне времени и пространства в недоумении и замешательстве».

Речь некоторых персонажей, созданных такими писателями, как Людмила Петрушевская, Татьяна Толстая, Сергей Довлатов, Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин, Виктор Пелевин (и это лишь известные имена) зачастую изобилует пословицами и поговорками, а также игрой слов. Благодаря этому создается сложный стилистический контекст, пародийно переиначивающий традиции литературного текста.

Одним из самых сложных сюжетов современной русской культуры является вопрос о постмодернистском кризисе. Психология заменяется психопатологией, персонажи парят вне времени и пространства в недоумении и замешательстве. Настоящее время описывается современными русскими писателями в тоне резкой критики. Приведу пример: роман Владимира Сорокина «День опричника» с его намеками на времена Ивана Грозного и на сегодняшнюю Россию.

Переводчику современной литературы выпадает нелегкая задача работать с текстовыми структурами, отражающими реальность, в которой господствует хаос, распад, вырождение. Он работает с жанрами, в которых преобладает трагикомедия и абсурд: с гибридными персонажами — куклами, лишенными психологии. Самой большой проблемой для любого переводчика русской литературы является достоверная передача духа, тональности текста, в котором запечатлена труднопостижимая вселенная современной русской культуры.

Лю Вэньфэй о своем опыте перевода русской литературы

Переводчик, профессор Института иностранной литературы Академии общественных наук Китая, ответственный секретарь Ассоциации китайских исследователей русской литературы

Я переводил многих русских писателей: все стихотворения Пушкина (общий тираж переводов около 40 тысяч), произведения Чаадаева, Виктора Ерофеева, Виктора Пелевина и других авторов. Но началом моей профессиональной деятельности стал перевод писем Пастернака, Цветаевой и Рильке.

Книгу «Письма 1926 года» я увидел двадцать два года назад в Доме книги в Москве, прочитал ее за ночь и уже на следующее утро начал переводить. Вернувшись в Китай, я, конечно, захотел опубликовать свой перевод, но условия были другие: почти вся классическая русская литература была на тот момент переведена, но XX век издавали мало, и стихи Пастернака и Цветаевой еще переведены не были.

«Говорят, что сейчас русская литература теряет влияние в Китае, но это не так. Китайский перевод Пастернака и Цветаевой за 20 лет переиздавался 5 раз».

Поэтому я выбрал тогда 14 писем и опубликовал их в лучшем китайском журнале в области перевода. Этот перевод оказал большое влияние на читателей: я получил около 1000 писем со всего Китая от самых разных людей. Особенно меня тронуло письмо учителя деревенской начальной школы, который написал, что, прочитав письмо Цветаевой о море и горах («Борис, я не люблю море…»), он переосмыслил всю свою жизнь, поняв, что гора может стать дороже моря — и что у каждого своя судьба и свой дар.

Для меня история этого перевода — это символ роста нового поколения китайских переводчиков русской литературы. Говорят, что сейчас она теряет влияние в Китае, но это не так. То, что китайский перевод этой книги, которая предназначена немногим, за 20 лет вышел пять раз (причем качество и переводов, и самих изданий повышалось), говорит о многом.