Область интересов руководителя лаборатории Human Nature Lab в Гарварде Николаса Кристакиса находится на стыке медицины, социологии и компьютерных наук. T&P публикуют расшифровку лекции профессора Кристакиса о том, как устроено человеческое взаимодействие, чем социальные сети в африканской глубинке отличаются от сетей в цивилизованном мире и почему у человека всегда должна быть возможность изменять свой круг общения.

В XX веке человечество высоко оценивало возможности биологии и физики в плане улучшения жизни человека. У нас был феноменальный прогресс в этих науках: от открытия атомной энергии и пластика до новых лекарств, включая пенициллин — одно из главных достижений человеческой изобретательности.

В XXI веке человечество должно наконец обратить свое внимание на общественные науки. Успехи, которых мы уже добились, особенно в плане понимания человеческих поступков и их истоков, будут перенесены на различные сферы и будут иметь гораздо более значительные последствия для человечества, чем в случае с естественными науками.

Книга Николаса Кристакиса Connected — о&nb...

Книга Николаса Кристакиса Connected — о социальном взаимодействии.

Этот новый этап в социальных науках стимулируется и ускоряется тремя процессами. Первый из них — последствия взрывного развития биологии. Открытия в этой области знаний ставят под вопрос основополагающие идеи общественных наук, переосмыслению подвергается все: природа свободы воли, коллективное самовыражение и поведение, а также истоки базисных человеческих поступков. Этот процесс идет и в обратном направлении. Социальные науки формулируют вопросы, которые вдохновляют биологов. Один из моих любимых примеров — сотрудничество. Ученые, которые занимаются общественными науками, интересуются этой темой очень давно. Но сейчас эти исследования углублены до клеточного или молекулярного уровня, и люди начинают задаваться вопросами о суборганизменных биологических элементах «сотрудничества» и их значении для биологии.

Вторая вещь, которая бросит вызов общественным наукам, это эра вычислительных социальных наук, или «большая информационная база». Если бы вы спросили социологов еще 20 лет назад, какими силами они мечтают овладеть, они бы сказали: «Было бы невероятно, если бы у нас был микроскопический вертолет, который мог приземляться на макушку человека и отслеживать все, что он делает, и если бы это происходило постоянно в режиме реального времени с миллионами людей».

Третий процесс, который ведет к радикальному переформированию социальных наук — это вновь возникший интерес к проведению экспериментов. В социальных науках всегда существовала традиция добросовестных опытов, даже около ста лет назад поведению приписывали разные трактовки. Психологи, конечно, так делали всегда, но другие направления социальных наук сейчас все более широко применяют этот метод в разных обстоятельствах: на рабочем месте, в школах, больницах, в развивающихся странах, в интернете. Люди проводят опыты прямо сейчас, и они предлагают новые надежные выводы.

© Paul Schnaittacher

© Paul Schnaittacher

Эти три фактора — последствия развития биологии, большой объем информации и переоценка экспериментов — изменят социальные науки в XXI веке. Вместе с этим возникнет разнообразие достижений, которые открывают огромные перспективы для улучшения человеческого состояния. Возникает вопрос — происходят ли с объектом исследований такие же сильные изменения? Ведь меняется не просто способ изучения, но и предмет. Значит, объект меняется сам по себе?

Я пришел к выводу, что меняется все. И единственная вещь, которая варьируется, — это темп преобразований. Одни вещи меняются очень медленно, другие — очень быстро, а третьи — со средней скоростью. В некоторой степени можно понять это с точки зрения энтропии Вселенной, в которой есть постоянная эволюция или, наоборот, процесс, который уменьшает энтропию. Можно рассматривать биологию как способ, с помощью которого мы постоянно тратим энергию для сокращения энтропии.

Следующий пункт — это несколько важных вопросов, которые могут быть заданы о людях, которые являются объектами социального научного исследования. Меняются ли они, в течение какого времени и почему?

В мире, в котором легко формировать и менять социальные связи, сотрудничество может быть устойчивым. Это означает, что есть взаимосвязь между структурой социальной сети и функцией.

С тех пор как мы эволюционировали от наших предков гоминидов, прошло около 300 тысяч лет, прежде чем удвоилась продолжительность жизни — она достигла 40 лет. Другими словами, около 300 тысяч лет назад средняя продолжительность жизни была 20 лет. Около 200 лет назад средняя продолжительность жизни была 40 лет, но в последние 200 лет мы снова ее удвоили. Это изменение заняло 300 тысяч лет в первом случае, и было почти незаметно. Если бы вы спросили меня тысячу лет назад: «Меняется ли продолжительность жизни человек?», я бы ответил, что нет. Так, изменение, которое сначала заняло 300 тысяч лет, затем произошло за 200 лет. Продолжительность жизни несомненно увеличивается за какой-то временной интервал.

Есть другой отличный пример, который отвечает на вопрос, эволюционируют ли люди в историческом времени под давлением обстоятельств. Речь идет о переносимости лактозы во взрослом возрасте. Оказывается, люди самостоятельно развили способность переваривать молоко, причем в разных обстоятельствах во всех концах света, одновременно с культурным новшеством приручения животных — когда появились домашние овцы, козы, коровы, которые обеспечивают избыток молока. Молоко — хороший питательный ресурс во времена нехватки пищи, а также хороший источник неиспорченной гидратации. Это дает преимущества в выживании.

Итак, речь идет о нашем поведении и культуре с одной стороны и нашей биологии — с другой. Но это скорее не биология управляет культурой и нашим поведением, а наоборот. Мы приручаем животных, и это меняет нас и этих животных на генетическом уровне. В результате мы меняемся как вид. Удивительно, что произошло около шести отдельных мутаций человеческого генома, который отвечает за переносимость лактозы во взрослом возрасте — это произошло одновременно в различных местах по всему свету, преимущественно в Африке, в течение последних 3–9 тысяч лет.

Теперь вопрос заключается в том — можно ли отнести интернет к такому явлению? Год или два назад я бы скорее всего утверждал, что интернет не меняет наше мышление. Больше я в этом не уверен. Я говорю не о том, что интернет влияет на наше биологическое строение, хотя и это возможно, но скорее на фундаментальные аспекты человеческой организации и человеческого поведения. Мы можем это видеть во всем — начиная от того, как мы учим наших детей, и заканчивая тем, что мы меньше запоминаем, потому что у нас есть Google.

Моя лаборатория последние несколько лет сфокусирована на нескольких сферах. Одна из них — это глубокие биологические истоки различных социальных феноменов. В особенности я заинтересован в биологических корнях социального порядка. Очень интересный вопрос: почему у людей есть друзья? Нетрудно понять, почему у нас есть супруги, почему мы ищем сексуальных партнеров. Но совершенно другое — объяснить, почему у нас есть друзья. В этом мы очень необычны как вид. Другие виды не формируют продолжительные нерепродуктивные союзы с представителями их вида.

Я говорю не о том, что интернет влияет на наше биологическое строение, хотя и это возможно, но скорее на фундаментальные аспекты человеческой организации и человеческого поведения. Мы можем это видеть во всем — начиная от того, как мы учим наших детей, и заканчивая тем, что мы меньше запоминаем, потому что у нас есть Google.

Вторая большая тема связана с вопросами в сослагательном наклонении. Что если бы мы могли понять человеческие социальные сети? Или что если бы мы могли понять человеческое поведение? Как мы можем применить это знание, чтобы сделать мир лучше? Сможем ли мы сделать мир лучше, если будем точнее понимать его социальную реальность, а не только биологическую и физическую?

У меня есть несколько идей по этому поводу. Мы проводим крупные эксперименты во всем мире, например, в Уганде и Гондурасе. Мы надеемся скоро начать одно исследование при поддержке Gates Foundation в Индии, где мы пытаемся понять, может ли более точное понимание человеческого взаимодействия упростить социальные изменения в этих сообществах. Может, нам стоит сосредоточиться на таких вещах, как противомоскитные сетки для борьбы с малярией, устройства для очищения воды или процессы, связанные с материнским и детским здоровьем? Можем ли мы выяснить лучший способ, при котором, используя естественное человеческое поведение, мы можем вмешиваться в жизнь деревни на коллективном уровне, чтобы улучшить экономическое развитие и общественное здоровье?

Третья главная надежда — совмещение нескольких идей из вычислительной социальной науки и новых экспериментов. Мы создаем виртуальные лаборатории, где набираем тысячи субъектов исследования. Мы проводим с ними эксперименты и можем создать любую виртуальную среду, в которую попадают реальные люди и ведут себя по-настоящему, затем мы это мониторим. Это как будто бы мы искусственно создавали целые группы, вымышленные города, и затем наблюдали за людьми.

В результате одного из экспериментов ...

В результате одного из экспериментов Кристакиса был сделан вывод о том, что счастливые и несчастливые люди обычно не общаются друг с другом.

В одном эксперименте мы хотели понять, до какой степени мы можем сдерживать естественное человеческое желание сотрудничества. Можно задать много разных вопросов о том, почему мы сотрудничаем, этот феномен тоже находится на пересечении естествознания и общественных наук. Но давайте сейчас примем факт, что люди стремятся к кооперации. Однако когда вы собираете людей вместе, очень быстро начинаются проблемы. Люди спрашивают: «Почему я должен работать с этим парнем?»

В первом виртуальном мире люди были заброшены в сеть со случайными связями между отдельными личностями, и мы за ними наблюдали. Сначала мы увидели, что 65% сотрудничают с соседями. Но они не могли контролировать, кто их соседи, и они заметили, что некоторые из них не сотрудничали в ответ, так что спустя какое-то время почти все сдались и сотрудничество было уничтожено в самой системе. Этот результат был широко описан другими исследователями и долгое время изучался. По крайней мере, опытным путем выяснилось, что способность к сотрудничеству уменьшается в фиксированных решетках или фиксированных сетях.

Во время второго эксперимента мы позволили людям менять их сети. В любое время они могли расторгнуть связи с людьми, которые ими злоупотребляли, и по своему предпочтению сформировать связи с другими людьми, которые хотели сотрудничать. И так они могли перенастроить свой социальный мир. В этом случае через какой-то промежуток времени сотрудничество сохранилось. В мире, в котором легко формировать и менять социальные связи, сотрудничество может быть устойчивым. Это означает, что есть взаимосвязь между структурой социальной сети и функцией. Сохранение этой связи — ключевой момент в человеческом поведении, а именно — в сотрудничестве.

В другом исследовании мы раскрыли, как различные строения сетей влияют на распространение различных идей и поступков в этих социальных системах. Представьте сеть, в которой взаимодействуют люди, она выглядит как дорожная карта США, где каждый город — это человек, а дороги представляют связи между людьми. С одной стороны, у нас есть нечто вроде постоянной решетки соляного кристалла. С другой стороны, у нас есть сеть, которая похожа на перепутанную кучу веревок. Так как мы были заинтересованы в эволюционных истоках человеческих социальных сетей, мы были воодушевлены вопросом: если есть биологические корни человеческих социальных сетей, создаем ли мы сети по одному и тому же образцу с древних времен, то есть в течение десятков тысяч лет? (Если да, то должно быть, что наши сети не отличаются от сетей народа Хадза.

Если структура человеческих социальных сетей зависит от современных телекоммуникаций или городов, они должны быть совершенно другими. Мы решили составить карту народа Хадза. Мы объехади 4 тысячи квадратных километров вокруг озера Эяси в Танзании и создали нечто вроде Facebook для народа Хадза — серию постеров с фотографией и информацией о каждом взрослом представителе племени. Каждого из них мы спрашивали, с кем он связан, в каких отношениях, и таким образом создали для них карту сети.

Мы обнаружили, что социальная сеть народа Хадза выглядит точно так же, как наша. Мы могли изучить эти сети математически, и они не отличались от наших. В этом проекте участвовало 205 человек — большинство взрослых, которые все еще живут в этом племени. Кстати, они говорят на языке кликсы, и мы полагаем, что эти люди — одно из древнейших племен со старейшим образом жизни на планете.

Я не знаю, каково было работать ученым в 1950-х или в 1800-х. Но я взаимодействую с людьми изо всех сфер: вычислительной биологии, физики, прикладной математики, эволюционной биологии, психологии, социологии, медицины, политологии и экономики. Разнообразие людей, чьи идеи и дисциплины пересекаются с моими, очень широко. Наука меняется определенным образом. Она становится более междисциплинарной, больше располагает к сотрудничеству. Даже 50 лет назад работа стала более коллаборативной, и это хорошо отразилось на ее качестве.

Также важно начать размышлять о результате разделения информации. Что означает то, что сейчас многие хранители важной информации — частные предприятия? Вы можете впасть в крайность: «До тех пор, пока они не хотят делиться этой информацией, мы не можем проводить исследования». Это довольно смешная позиция, она глупа и ошибочна. Другая крайность — модель, в которой только люди, владеющие информацией, могут проводить исследования. Это уже происходит. Поверьте мне, кредитные организации, Google, Facebook, Zynga анализируют свои данные каждый день ради коммерческих целей, чтобы понять, как они могут улучшить свой бизнес и заработать больше денег. Между этими двумя крайностями — модели, в которых информация делится между ее хранителями, учеными и людьми, которые хотят как-то использовать эти сведения.