Оксана Тимофеева изучает границы между животным и человеческим, критикует неолиберальную идеологию и капитализм, привозит в Москву Славоя Жижека и выпускает селедок из сетки.

Где училась Философский факультет Государственного университета гуманитарных наук.

Что изучает Классическую и современную философию.

Особые приметы Читает Kindle с лупой, любит просыпаться рано и гулять на рассвете.

К выбору философии меня подтолкнул подростковый кризис: в 13–14 лет мы все начинаем видеть несправедливость мира, и каждый справляется с этим по-разному. Философия как профессия — непростой выбор, особенно, когда ты понимаешь, что он, скорее всего, не принесет тебе денег. К тому же я росла в бандитском, глубоко мафиозном городе Сургуте, в девяностые годы, когда насилие и бред происходящего были такой вполне себе нормальной частью повседневной жизни. У меня в то время возник к реальности ряд неразрешимых вопросов, от которых я не отказываюсь и сейчас: в любой абсурдной затее главное — не сдаваться.

Интеллектуальный труд в России оплачивается до смешного мало, так что приходится заниматься сразу несколькими вещами. Я работаю в журнале «Новое литературное обозрение» редактором рубрики «Теория». Редактирую чужие тексты, общаюсь с авторами, придумываю концепции для очередного номера. Одновременно я являюсь старшим научным сотрудником Института философии РАН. Это исследовательская работа, предполагающая написание собственных статей и книг; по четвергам хожу обсуждать с коллегами рабочие вопросы. Впрочем, это нормально: многие теоретики, даже при самом благоприятном стечении обстоятельств совмещают творчество, письмо и организаторскую работу.

Важная часть моей жизни — участие в группе «Что делать?». Наша группа была организована в начале 2000-х, когда левая политическая позиция была довольно редка, многие смеялись над ней. Наша цель — создать своего рода турбулентность, потревожить идеологический статус-кво — по крайней мере, в интеллектуальном и художественном сообществе, за счет прививки политического. Для этого мы делаем фильмы, перформансы, устраиваем семинары, лекции и образовательные программы. И люди проявляют все больший интерес. На встречу с Славоем Жижеком, который приезжал к нам летом, пришло гораздо больше людей, чем мы ожидали — запрос на теорию в обществе очень велик. Жижека многие ругают, но его безусловная заслуга в том, что он делает закрытое интеллектуальное знание доступным для широкой публики, соединяя философию и стендап-шоу. Философия, как и психоанализ, сейчас чрезвычайно востребована. Наше время — полное психопатологий и тревожных симптомов — нуждается в анализе как никогда.

Одним из принципов группы «Что делать?» является интернационализм. Мы открыты сотрудничеству с людьми из разных стран, которые занимаются искусством, акционизмом и философией. Ведь философия не привязана к контексту, укорененность — это смерть для нее. Если ты можешь заниматься только локальными сюжетами, ты исключен из универсального диалога, в котором развивается современная мысль. Закапсулированность русской науки связана с деспотичностью власти, с которой ты вынужден все время сталкиваться и соотносить себя. Поэтому большую часть своей работы над книгой о животных я делала в Голландии, во время двухгодичной стипендии в Академии Яна ван Эйка в Маастрихте: это дало мне открытый доступ к богатой библиотеке, возможность много и беспрепятственно путешествовать по миру, оценить уровень адекватности своей работы. Я не хочу сказать, что на Западе все хорошо, а у нас все плохо. Везде плохо, где есть несправедливость и эксплуатация.

Как проходит мой рабочий день? Как и любой человек, я встаю каждое утро и начинаю бороться с ужасами жизни. Когда садишься писать книгу, начинают звонить коллеги, друзья, родственники, и все хотят твоего внимания. Ты говоришь: «Я занят, пишу книгу», и это, видимо, звучит несерьезно, потому что люди обижаются. А ты с чувством стыда и вины продолжаешь делать свое дело. К сожалению, в России с 90-х годов философия как институция и как наука была уничтожена, этот труд перестал пользоваться уважением. Почему-то постоянно приходится оправдываться за то, что ты делаешь. Я очень надеюсь, что эта ситуация изменится.

Моя первая книжка была посвящена теме эротизма у Жоржа Батая, философа и порнографа. Батай все время говорит о человеке, сопоставляя его с животным, но животное оказывается в тени его исследования. Вот на эту периферийную фигуру я и обратила свое внимание. Так появилась идея второй книги, которая скоро выйдет — пока только по-английски. Она называется «История животных. Эссе о негативности, имманентности и свободе». Ее тема — граница между тем, что мы называем человеческим, и тем, что мы называем животным. Это своего рода альтернативная история метафизики и философии, нарратив, сочетающий удивительные, странные сюжеты из истории культуры. «Что ты ведешь себя как животное? Не теряй человеческое лицо!» — слышим мы часто. Принято считать, что человек встал с колен, дух светится в его глазах, а животные тащатся по земле, у них нет разума, осознания смерти и бессознательного. Я не берусь доказывать обратное, этим занимается, например, зоопсихология. Мне интересно, как каждый раз эта граница расчерчивается заново, и как определенные люди оказываются выброшенными за ее пределы.

В нацистской Германии, например, велись дискуссии — кто является, а кто не является человеком. Тогда ответы дала бурно развивающаяся физическая антропология. Появилась вся эта машинерия — предметы для измерения черепа, расстояния от ушей до бровей и так далее — которая помогала решать вопрос: кого отправлять в концлагерь, а кого нет. Как говорит известный итальянский философ Джорджио Агамбен, современное общество недалеко ушло от концлагеря. Сейчас антропологизация животных и анимализация человека идут рука об руку. Мы даем животным имена, документы, боремся за их права. С другой стороны, человек отбрасывается в поле, лишенное символического культурного смысла, — возьмем, к примеру, отношение к трудовым мигрантам, живущим и работающим в нечеловеческих условиях, как к людям второго сорта. Однако важно понять и еще одну мысль — животное, от которого мы так открещиваемся — это мы сами: я — это другой. Не в том смысле, что человек — часть животного мира, а в том, что он ретроспективным образом производит из себя некую «животность», которую оставляет в прошлом или в бессознательном и которая не перестает возвращаться. И здесь сексуальность встречается с политикой. Мой анализ обнаруживает то, что обычно приписывают человеку — свободу — именно в этом «вытесненном», загнанном на периферию животном, которое в какой-то момент может разозлиться и восстать.

Современная философская сцена устроена по племенному принципу: бадьюзианцы, лаканианцы, постмарксисты, поклонники Делеза… Эти трайбы усиленно конкурируют друг с другом. Я не занимаюсь исследованием одной какой-то фигуры, а, скорее, выстраиваю виртуальный нарратив, где Гегель, Аристотель и, например, Франциск Ассизский вступают в диалог на необычную тему, которая оказывается симптоматичной и важной для нашего времени.

Книги, которые рекомендует Оксана:


Философская мысль чересчур любопытна, она интересуется теми областями, которые обходит вниманием позитивная наука. Это радикальная, богоборческая теоретическая практика, нарушающая или проблематизирующая границы, навязанные извне: государственные, культурные, эпистемологические. Хайдеггер говорил, что наука не мыслит: она решает вопросы в своей области, но отказывается от всего, что находится за ее пределами, отказывается от осмысления собственных оснований — и в этом, собственно, залог ее успеха. Позитивная наука не обладает достаточным инструментарием, чтобы справиться с диалектикой самой реальности — ищешь нечто, а наталкиваешься на ничто. Поэтому физика наполнена метафорами: волны, суперструны, ароматы. Ученому, который пошел настолько далеко, чтобы раскрошить атом и увидеть там пустоту, нужна некая фундаментальная инстанция, гарантирующая наличие высшего замысла, который ты все равно не поймешь. Вот почему среди ученых много верующих, воцерковленных людей. Философы же в этом смысле — смутьяны, не нужные и опасные для церкви и государства.

Общество поймано в некую жесткую и неосязаемую идеологическую структуру, как рыба в сеть. Задача философа — создавать разрывы в этой сети, давать селедкам выскользнуть наружу. Именно в этих разрывах мир обретает свое динамическое начало и открывается переменам.