Выпускник СПбГУ Константин Шевченко отказался от аспирантуры в университете Монреаля, потому что считает Россию страной возможностей. Сейчас он готовит к запуску на российском рынке инструмент для генетического анализа, который поможет выявлять наследственные заболевания у новорожденных.

Где учился Биолого-почвенный факультет СПбГУ (2010).

Что изучает Диагностика наследственных заболеваний.

Особые приметы Ценит классическую музыку, любит ходить по музеям.

Поначалу я специализировался на генетике человека, потом у меня завязался недолгий, но бурный роман с нейробиологией. Длился он два года, и моя магистерская диссертация посвящена этой области. А потом волею судеб круг замкнулся, и я вернулся к генетике человека.

Я исследовал молекулярные механизмы памяти на улитке. Их гигантские нейроны хороши тем, что контролируют целый комплекс реакций. Чтобы у нас случился выброс адреналина, должно быть задействовано сразу несколько структур головного мозга. У улитки это один нейрон. В результате я показал, что гистон H3 фосфорилируется, и защитился. Результат был вполне предсказуемым, но я освоил методы, опубликовал статью в российском журнале, в англоязычном издании. По тем или иным причинам в нашей стране не изучают ранее не исследованные вопросы. Такие лаборатории, где наука идет на продвинутом уровне, можно пересчитать по пальцам одной руки. В основном же отечественные исследования подтверждают результат, полученный на Западе, но на другой популяции. Они отбивают гранты этим, но какого-то весомого вклада в науку не приносят.

«В какой-то момент люди перестали умирать от инфекционных заболеваний, стали доживать до онкологии. Именно исследования рака дают огромный массив данных о молекулярной биологии клетки. Сейчас, поскольку западное общество стареет, начинают вкладываться деньги в изучение нейродегенеративных заболеваний. Соответственно, мы скоро начнем получать больше знаний о мозге»

К моей нынешней работе это относится как предыстория. После магистратуры я думал уехать на Запад. Подал заявления в университеты Лос-Анджелеса и Монреаля. А чтобы найти временную работу, обратился к своему преподавателю. В общем, после довольно жесткого испытательного срока мне предложили работу в России, в Институте стволовых клеток человека, где я сейчас и работаю. Между делом меня пригласили в аспирантуру со стипендией в Монреале. Я неделю где-то подумал, после чего все-таки отказался.

Это звучит как слоган Газпрома, но Россия — это действительно страна возможностей. Здесь люди не боятся рисковать и доверяют молодым специалистам. Сейчас я отвечаю за научно-техническую составляющую целого проекта. В Америке, думаю, я к этому пришел бы не так быстро. Для молодых специалистов здесь очень большие возможности. Все зависит от наличия головы на плечах, от желания человека чего-то добиться, от уверенности в себе, умения мыслить и, конечно, удачи.

Сейчас должность у меня называется менеджер проектов — ни о чем и обо всем. Я руковожу разработкой изделия медицинского назначения для in vitro диагностики наследственных заболеваний. «Диагностикум» сможет выявлять 400 мутаций, наиболее часто встречающихся в российской популяции и ассоциированных с наследственными генными заболеваниями и предрасположенностью к мультифакторным заболеваниям. Чтобы было понятно, мультифакторные заболевания — это, например, рак груди. 9% рака груди — это наследственное заболевание, но, чтобы оно проявилось, нужны еще какие-то внешние факторы. Благодаря молекулярному скринингу, можно заранее предпринять меры и предотвратить болезнь. Анализ подходит и взрослым, и новорожденным. А вот в случае с беременными женщинами встает вопрос этики. Пренатальный скрининг — это действительно хорошо. Но получить генетический материал плода можно только сделав биопсию. Грубо говоря, нужно сделать прокол. А это риск как для плода, так и для женщины. Этот риск небольшой (около 3%), но подвергать человека реальной угрозе, чтобы избежать абстрактных, неэтично.

Мы планируем осуществлять детекцию наследственных мультифакторных заболеваний прежде всего у здоровых людей. Потому что если человек болен, он пойдет к врачу-генетику. А наша цель — это профилактика. Если молодой человек и девушка решают завести ребенка, они смогут прийти к нам и проверить, не являются ли носителями одной и той же мутации. Потому что если это так, то есть 25% вероятности родить больного ребенка, даже если они сами здоровы. И тут одно дело, если это облысение женщин, а другое — мышечная дистрофия Дюшенна. Продолжительность жизни при такой болезни не превышает 25 лет.

Если оба родителя являются носителями одной и той же мутации, они могут осуществить профилактику рождения больного ребенка. Можно пойти дешевым путем: родить ребенка и произвести пренатальную инвазивную диагностику. Тогда, если ребенок болен, перед родителями встает этический вопрос, что с плодом делать. Если более дорогой, но менее травматичный с точки зрения этики метод: преимплантационная генетическая диагностика. Этот метод подразумевает, что родители делают экстракорпоральное оплодотворение и при этом получают достаточно большое количество эмбрионов. После чего у эмбриона в возрасте 5 дней, когда это по большому счету группа клеток, берется биопсия одной клетки. Это никак не влияет на дальнейшее развитие эмбриона, но из клетки мы можем получить генетическую информацию и выбрать те эмбрионы, которые здоровы. Такая услуга у нас тоже будет.

«На расшифровку первого генома потребовалось 10 лет и 3 миллиарда долларов. Это было в 2001 году. Сейчас это занимает 2 недели и стоит около 10 тысяч долларов. Причем за последние 2 года цена упала на порядок. В следующем году это можно будет сделать уже за 1000 долларов»

Еще наша разработка позволит диагностировать наследственные заболевания у новорожденных. Например, фенилкетонурия — достаточно распространенное заболевание и встречается у каждого десятитысячного новорожденного. У таких детей отсутствует фермент для метаболизма одной из аминокислот, которая часто встречается в продуктах. В результате из-за неправильной диеты происходит накопление токсичных продуктов и начинают умирать клетки мозга. Это приводит к олигофрении вплоть до идиотии. Но если вовремя выявить фенилкетонурию, можно назначить ребенку диету. Тогда он вырастет нормальным и здоровым. И здесь время идет на дни. Первичные нарушения начинаются примерно с десятого дня жизни. Если вообще не проводить никаких исследований, мама о болезни узнает где-то через месяц, когда от ребенка начнет исходить мышиный запах. Вообще у нас государство делает в обязательном порядке анализы, но биохимический анализ плох тем, что его в любом случае надо подтверждать генетическим. И скрининги государственных программ, к сожалению, зачастую барахлят. Они работают только там, где есть научные медико-генетические центры. То есть реактивы в наличии, делаем скрининг. Нет реактивов, не делаем.

Вообще говоря, генетике уже больше 100 лет. И поэтому сейчас упор делается на изучение генетического разнообразия. Например, чем отличается уроженец Тульской области и якут с точки зрения генетики. Второе направление — исследование предрасположенности к мультифакторным заболеваниям (диабет, онкология, нейродегенеративные заболевания). Но здесь опять же исследования требуют очень большой выборки. Вообще все заболевания обусловлены генетикой, а те заболевания, которые не обусловлены генетикой, просто еще не изучены. На самом деле о человеке все можно узнать заранее.

Если говорить о положении дел в российской генетике, здесь все сложно. У нас в прикладной генетике человека есть несколько столпов. Николай Павлович Бочков, к несчастью, ушел из жизни в прошлом году. Он был титаном. По его инициативе была создана сеть медико-генетических консультаций по всей стране. Сейчас остались Валерий Павлович Пузырев, директор томского НИИ медгенетики, Александр Владимирович Поляков, заведующий лабораторией ДНК-диагностики в медикогенетическом НИИ РАМН, и Владислав Сергеевич Баранов, заведующий лабораторией пренатальной диагностики НИИ акушерства и гинекологии. С Поляковым мы сотрудничаем. В том числе и он имеет отношение к тому самому инструменту, который мы разрабатываем.

В каких-то областях им на смену приходят молодые специалисты, которые могут донести их наследие и дальше расти. Но в большинстве случаев школы прерываются. Особенно это заметно в таких монументальных биологических дисциплинах, как зоология, ботаника.

Поэтому учиться идут к конкретному ученому. Это касается и Запада. Имеет значение не конкретный университет, а лаборатория. Ну вот что вы знаете об университете города Триеста? Ничего. По большому счету, это наш ивановский пед по статусу. Но между тем там сильнейшая лаборатория когнитивной нейробиологии. И вот так везде. Выбирают не университет, а ученого. Да, зачастую это совпадает. Безусловно, лучшие кадры это гарвардская школа медицины, колумбийская, это Кембридж, Оксфорд. Но даже в каком-нибудь университете штата Небраска может быть очень сильная лаборатория по конкретной области. Этим Запад отличается от России очень сильно. У нас, к сожалению, все очень скученно.

У нас крайне мало лабораторий и скудное финансирование. Поэтому каких-то фундаментальных работ и прорывов ожидать не приходится. Мое личное мнение: российскую науку спасут только коммерческие компании. Ленин же в свое время сказал, что если нет денег на занятие фундаментальной наукой, нужно заниматься прикладной и рано или поздно вы придете к фундаментальным открытиям. Мы начинаем задавать вопросы, натыкаемся на необъяснимые явления. Прикладная наука стимулирует развитие фундаментальной. Это система с обратной связью.

Как это происходит? Например, в 70-х годах мы вливали деньги в микробиологию для борьбы с инфекционными заболеваниями. В результате мы узнали очень много интересного о микроорганизмах. Затем люди перестали умирать от инфекционных заболеваний, стали доживать до онкологии. Именно исследования рака дают огромный массив данных о молекулярной биологии клетки. Сейчас, поскольку западное общество стареет, начинают вкладываться деньги в изучение нейродегенеративных заболеваний (болезнь Альцгеймера). Соответственно, мы скоро начнем получать больше знаний о мозге.

Государству же надо поддержать науку там, где это еще поможет. Сохранить научные школы, знания, дать денег тому же зоологическому институту. Там очень много специалистов, ученых экстра-класса, мирового уровня, в областях, которые ничего не скажут даже биологу. Как вам, например, «ведущий мировой специалист в физиологии кишечно-полостных»? И этим людям уже за 70, у них нет учеников. Они уйдут — с ними уйдет огромный пласт знаний. Это фундаментальная наука, она не принесет даже в отдаленном будущем каких-то прорывов, но ее надо финансировать.

Что касается глобальных событий, мы живем в удивительное время. В ближайшем будущем полная расшифровка генома отдельного человека станет доступна каждому. На расшифровку первого генома потребовалось 10 лет и 3 миллиарда долларов. Это было в 2001 году. Сейчас это занимает 2 недели и стоит около 10 тысяч долларов. Причем за последние 2 года цена упала на порядок. В следующем году это можно будет сделать уже за 1000 долларов. Другое дело, что эта технология пока не обладает достаточной точностью прочтения. И эти данные можно разве что поставить на полку или повесить на стенку. Потому что интерпретировать результат крайне затруднительно. Данные о генетических отклонениях человека представляют практическую ценность, но они не абсолютно. Вот этим и хороша биология. Тут нельзя до конца быть уверенным. Ведь все живое изменчиво.